Неточные совпадения
«Ты не узнал меня,
граф?» — сказал он дрожащим голосом. «Сильвио!» — закричал я, и признаюсь, я почувствовал, как волоса
стали вдруг на мне дыбом.
Я выстрелил, — продолжал
граф, — и, слава богу, дал промах; тогда Сильвио… (в эту минуту он был, право, ужасен) Сильвио
стал в меня прицеливаться.
Граф Шувалов, у которого в крепостные времена были огромные имения в Верейском уезде, первый
стал отпускать крестьян в Москву по сбору на «погорелые» места, потому что они платили повышенный оброк. Это было очень выгодно помещику.
Дивиться,
стало быть, нечему, что одним добрым утром у крестьян Даровской волости Котельнического уезда отрезали землю вплоть до гуменников и домов и отдали в частное владение купцам, купившим аренду у какого-то родственника
графа Канкрина.
После Июньских дней мое положение
становилось опаснее; я познакомился с Ротшильдом и предложил ему разменять мне два билета московской сохранной казны. Дела тогда, разумеется, не шли, курс был прескверный; условия его были невыгодны, но я тотчас согласился и имел удовольствие видеть легкую улыбку сожаления на губах Ротшильда — он меня принял за бессчетного prince russe, задолжавшего в Париже, и потому
стал называть «monsieur le comte». [русского князя… «господин
граф» (фр.).]
Дело было в том, что я тогда только что начал сближаться с петербургскими литераторами, печатать
статьи, а главное, я был переведен из Владимира в Петербург
графом Строгановым без всякого участия тайной полиции и, приехавши в Петербург, не пошел являться ни к Дубельту, ни в III Отделение, на что мне намекали добрые люди.
Отчаянный роялист, он участвовал на знаменитом празднике, на котором королевские опричники топтали народную кокарду и где Мария-Антуанетта пила на погибель революции.
Граф Кенсона, худой, стройный, высокий и седой старик, был тип учтивости и изящных манер. В Париже его ждало пэрство, он уже ездил поздравлять Людовика XVIII с местом и возвратился в Россию для продажи именья. Надобно было, на мою беду, чтоб вежливейший из генералов всех русских армий
стал при мне говорить о войне.
Не могу утверждать — до или после меня проживал в Испании покойный
граф Салиас. Он много писал о ней в «Голосе», но тогда, летом 1869 года, его не было; ни в Мадриде, ни в других городах, куда я попадал, я его не встречал. Думаю, однако, что если б ряд его очерков Испании
стал появляться раньше моей поездки, я бы заинтересовался ими. А «Голос» я получал как его корреспондент.
Долго жизнь не давала мне достаточно досугов, но в начале 80-х годов, по поводу приезда в Петербург первой драматической труппы и моего близкого знакомства с молодым польско-русским писателем
графом Р-ским, я
стал снова заниматься польским языком, брал даже уроки декламации у режиссера труппы и с тех пор уже не переставал читать польских писателей; в разное время брал себе чтецов, когда мне, после потери одного глаза, запрещали читать по вечерам.
Зимой в 1863 году поехал я на свидание с моей матерью и пожил при ней некоторое время. В Нижнем жила и моя сестра с мужем. Я вошел в тогдашнее нижегородское общество. И там театральное любительство уже процветало. Меня
стали просить ставить"Однодворца"и играть в нем. Я согласился и не только сыграл роль помещика, но и выступил в роли
графа в одноактной комедии Тургенева"Провинциалка".
И
граф не
стал вовсе избегать разговоров со мною. Напротив, от него я услыхал — за два сезона, особенно в Карлове — целую серию рассказов из его воспоминаний о Пушкине, которого он хорошо знал, Одоевском, Тургеневе, Григоровиче, Островском.
Это был
граф Валевский, как известно, побочный сын Наполеона I, а
стало быть, кузен Наполеона III.
Счастливое лето шло в Гапсале быстро; в вокзале показался статный итальянский
граф, засматривающийся на жгучую красоту гречанки; толстоносый Иоська
становился ей все противнее и противнее, и в одно прекрасное утро гречанка исчезла вместе с значительным еще остатком украденной в откупе кассы, а с этого же дня никто более не встречал в Гапсале и итальянского
графа — поехали в тот край, где апельсины зреют и яворы шумят.
Александр, несмотря на приглашение Марьи Михайловны — сесть поближе, сел в угол и
стал смотреть в книгу, что было очень не светски, неловко, неуместно. Наденька
стала за креслом матери, с любопытством смотрела на
графа и слушала, что и как он говорит: он был для нее новостью.
Как она переменилась! как
стала наряжаться для
графа!
— Вот прекрасно! долго ли рассмотреть? Я с ним уж говорила. Ах! он прелюбезный: расспрашивал, что я делаю; о музыке говорил; просил спеть что-нибудь, да я не
стала, я почти не умею. Нынешней зимой непременно попрошу maman взять мне хорошего учителя пения.
Граф говорит, что это нынче очень в моде — петь.
Никто не пойдет, а если наконец найдется какой-нибудь сумасшедший, так все напрасно:
граф не
станет драться; я его знаю.
— Ну так воля твоя, — он решит в его пользу.
Граф, говорят, в пятнадцати шагах пулю в пулю так и сажает, а для тебя, как нарочно, и промахнется! Положим даже, что суд божий и попустил бы такую неловкость и несправедливость: ты бы как-нибудь ненарочно и убил его — что ж толку? разве ты этим воротил бы любовь красавицы? Нет, она бы тебя возненавидела, да притом тебя бы отдали в солдаты… А главное, ты бы на другой же день
стал рвать на себе волосы с отчаяния и тотчас охладел бы к своей возлюбленной…
Все это некоторые объясняли прямым источником из кармана сенатора, а другие — тем, что к m-me Клавской одновременно со Звездкиным
стали забегать разные чиновники, которым угрожала опасность по ревизии; но, как бы то ни было, в одном только никто не сомневался: что
граф был от нее без ума.
Дня три хворал серьезно
граф, не выходил из своей комнаты и никого не принимал к себе; потом
стал поправляться и выходить.
Граф прекратил допросы, но все это показалось ему настолько подозрительным, что он решил во что бы то ни
стало обнаружить истину.
Он, раскланявшись с присутствовавшими генералами, развернул бумагу, оказавшуюся списком представляющихся
графу, и
стал по ней приводить длинный строй их в порядок вокруг залы.
В силу этого-то
граф плотоядными глазами
стал поглядывать на Екатерину Петровну Бахметьеву, но достижение цели в этом случае было сопряжено с риском светского скандала, чего
граф боялся, как огня, а там, а Грузине, жила красавица Настасья, полная здоровья и страсти и он,
граф, променял ее на эту, сравнительно тщедушную женшину с почти восковым, прозрачным цветом лица, «святыми», как
стал насмешливо называть Алексей Андреевич, глазами, далеко не сулящими утолить жажду плотских наслаждений — таковой вскоре после свадьбы сделалась Наталья Федоровна.
После смерти Настасьи звезда счастья
графа Алексея Андреевича
стала быстро катиться к закату.
Окружив себя лицами, враждебными всесильному
графу, он увидал, что эти лица далее глумления над царским любимцем «за стеною» не идут и от них ему нечего ждать нужной протекции, а между тем, чувствовать себя выкинутым за борт государственного корабля для честолюбивого Зарудина
стало невыносимым, и он решил обратиться к тому же, как он уверял всех, злейшему врагу его —
графу Аракчееву.
Тогда Антон Антонович, смирив свою гордость, чуть не со слезами на глазах,
стал умолять Клейнмихеля добыть ему это разрешение у
графа, мотивируя свою просьбу неподготовленностью его к службе в артиллерии, для которой все-таки необходимы некоторые специальные знания, и даже прямо неспособностью к этой службе, неспособностью, могущею повлиять на всю его военную карьеру.
Несмотря на это, старики Хомутовы очень хорошо понимали, с какими намерениями всесильный
граф Аракчеев зачастил в их скромное жилище и благодарили Бога за выпадающую их дочери высокую долю
стать женою первого после государя человека в России.
После доклада, который обыкновенно кончался в десять часов утра, государь задержал
графа Аракчеева и
стал передавать ему свои соображения о необходимых улучшениях в учреждениях для просвещения народа, высших и низших, а также задуманный им вызов некоторых иностранных ученых.
Вся эта обстановка напоминала фон Зееману годы его юности, и он мысленно
стал переживать эти минувшие безвозвратные годы, все испытанное им, все им перечувствованное, доведшее его до смелой решимости вызваться прибыть сегодня к
графу и бросить ему в лицо жестокое, но, по убеждению Антона Антоновича, вполне заслуженное им слово, бросить, хотя не от себя, а по поручению других, но эти другие были для него дороже и ближе самых ближайших родственников, а не только этой «седьмой воды на киселе», каким приходился ему ненавистный Клейнмихель.
Настасья Федоровна совершенно неожиданно для
графа схватила его руку и
стала покрывать ее жаркими поцелуями.
Графу Алексею Андреевичу, конечно, не нравилось его поведение — он преследовал его своими холодными наставлениями. Михаил Андреевич
стал избегать его, как вообще всех людей, и сидел более в своей комнате за бутылкой. Вопрос о его происхождении не давал ему покоя. Ему сильно хотелось разрешить его, но кто мог это сделать?
Граф, видимо,
стал благоволить к нему и даже отличал его своим доверием, но, к несчастью, не таков был характер Петра Валериановича, чтобы быть счастливым вниманием к нему начальства.
Граф Аракчеев, сидя в кабинете, второй раз перечитал письмо жены, а затем
стал припоминать мельчайшие подробности катастрофы с Бахметьевой.
Со злобной решимостью он
стал ждать появления
графа после прочтения письма, чтобы высказать ему все, особенно, если он откажется тотчас же ответить графине. В этом отказе Антон Антонович был почти уверен.
Оставшись один,
граф стал большими шагами ходить по кабинету.
С этого началось:
стали обсуждать поступок
графа, его любовь появляться и беседовать инкогнито, припомнили разные случаи из его оригинальной деятельности.
— Да она меня за это со свету Божьего сживет, в могилу живую закопает. Раз уж, махонькой ты был, вышло это дело перед
графом наружу, досталось ей от него, а теперь она с ним уж сколько лет опять скрывать
стали…
Толпы нищих
стали собираться на угол Литейной и Кирочной улицы к дому 2-й артиллерийской бригады, где жил
граф Аракчеев, и получали щедрую милостыню из рук молодой графини, их ангела-хранителя.
Граф внимательно
стал пересматривать счета.
Она снова
стала покрывать поцелуями его руку, которую он по забывчивости оставил в ее руке. От сильного движения ворот ее рубашки расстегнулся, и перед глазами
графа мелькнула ее обнаженная грудь. Она заметила это, выпустила его руку и
стала торопливо застегиваться, но он уже привлек ее к себе.
Не подозревая о существовании людского двуличия, наивная Талечка доверяла своей подруге все ее волновавшие чувства, призналась, так как Катя Бахметьева объявила ей, что совершенно равнодушна к Николаю Павловичу, в том, что любила и любит Зарудина и что теперь выходит замуж за
графа Аракчеева лишь для того, чтобы сжечь свои корабли и свято выполнить слово, данное ей Кате, не
становиться на ее дороге.
Егор Егорович
стал ревностно исполнять свои обязанности,
граф каждый приезд выражал ему свое удовольствие и даже не раз говорил Настасье Федоровне...
Граф Алексей Андреевич хорошо понимал причину этих выходок своей любимицы. Он, умудренный житейским опытом, ясно видел, что Татьяну Борисовну пора выдавать замуж, но во что бы то ни
стало старался отогнать эту для него неприятную мысль, опровергая это внутреннее свое сознание чисто деланными искусственными рассуждениями и убеждениями самого себя вопреки действительного положения дела, что «Танюша еще совсем ребенок».
Роковое открытие
графа, впрочем, не осталось без результата. У него появилось намерение жениться, чтобы иметь настоящего законного наследника, и он
стал присматривать себе девушку из своего круга, но безуспешно.
С другой стороны, она столько слышала о
графе Аракчееве, о его служебной карьере, о быстром возвышении из простого артиллерийского офицера до друга и правой руки двух государей, что
стала невольно сопоставлять его имя с понятием о великом историческом деятеле.
Из брошенных вскользь
графом слов хитрая Настасья Федоровна проникла и в эти затаенные его мысли и
стала готовиться к борьбе с новым врагом своим, который явится в лице законной жены ее многолетнего сожителя.
— Как что? Да у вас здесь прелесть как хорошо, да, впрочем, там везде хорошо, где умница-граф руку свою приложит, при нем и в России
стало хорошо…
Отдав это приказание относительно Петра Валериановича и затем пасмурно окинув с места все остальное собрание представлявшихся,
граф Алексей Андреевич удалился. Все
стали расходиться.
Графа Аракчеева не
стало.
Хотя государь Николай Павлович был, несомненно, расположен к нему, хотя он был любимцем императрицы Марии Федоровны, знавшей, как привязан был к нему ее покойный сын, но все же
граф Аракчеев хорошо понимал, что ему теперь придется разделить влияние на ход государственных дел с новыми, близкими государю людьми, людьми другой школы, другого направления, которые не простят ему его прежнего могущества, с которыми ему придется вести борьбу, и еще неизвестно, на чью сторону
станет государь.