Неточные совпадения
Тоска любви Татьяну гонит,
И в сад идет она грустить,
И вдруг недвижны очи клонит,
И лень ей далее ступить.
Приподнялася грудь, ланиты
Мгновенным пламенем покрыты,
Дыханье замерло в устах,
И в слухе шум, и блеск в очах…
Настанет
ночь; луна обходит
Дозором дальный свод небес,
И соловей во мгле древес
Напевы звучные заводит.
Татьяна в темноте не
спитИ тихо с няней говорит...
Финал гремит; пустеет зала;
Шумя, торопится разъезд;
Толпа на площадь побежала
При блеске фонарей и звезд,
Сыны Авзонии счастливой
Слегка поют мотив игривый,
Его невольно затвердив,
А мы ревем речитатив.
Но поздно. Тихо
спит Одесса;
И бездыханна и тепла
Немая
ночь. Луна взошла,
Прозрачно-легкая завеса
Объемлет небо. Всё молчит;
Лишь море Черное шумит…
Татьяна, по совету няни
Сбираясь
ночью ворожить,
Тихонько приказала в бане
На два прибора стол накрыть;
Но стало страшно вдруг Татьяне…
И я — при мысли о Светлане
Мне стало страшно — так и быть…
С Татьяной нам не ворожить.
Татьяна поясок шелковый
Сняла, разделась и в постель
Легла. Над нею вьется Лель,
А под подушкою пуховой
Девичье зеркало лежит.
Утихло всё. Татьяна
спит.
Но ошибался он: Евгений
Спал в это время мертвым сном.
Уже редеют
ночи тени
И встречен Веспер петухом;
Онегин
спит себе глубоко.
Уж солнце катится высоко,
И перелетная метель
Блестит и вьется; но постель
Еще Евгений не покинул,
Еще над ним летает сон.
Вот наконец проснулся он
И полы завеса раздвинул;
Глядит — и видит, что пора
Давно уж ехать со двора.
Ночь спал он очень дурно.
Она встала, подсела к нам, оживилась… и мы только в два часа
ночи вспомнили, что доктора велят ложиться
спать в одиннадцать.
Я не
спал всю
ночь. К утру я был желт, как померанец.
Было холодно, я три
ночи не
спал, измучился и начал сердиться.
Я помню, что в продолжение
ночи, предшествовавшей поединку, я не
спал ни минуты. Писать я не мог долго: тайное беспокойство мною овладело. С час я ходил по комнате; потом сел и открыл роман Вальтера Скотта, лежавший у меня на столе: то были «Шотландские пуритане»; я читал сначала с усилием, потом забылся, увлеченный волшебным вымыслом… Неужели шотландскому барду на том свете не платят за каждую отрадную минуту, которую дарит его книга?..
— Я дурно буду
спать эту
ночь, — сказала она мне, когда мазурка кончилась.
Значит, она здесь спряталась и не
спала всю
ночь».
Прости меня, что об этом заговорила; все об этом думаю и по
ночам не
сплю.
Это ночное мытье производилось самою Катериной Ивановной, собственноручно, по крайней мере два раза в неделю, а иногда и чаще, ибо дошли до того, что переменного белья уже совсем почти не было, и было у каждого члена семейства по одному только экземпляру, а Катерина Ивановна не могла выносить нечистоты и лучше соглашалась мучить себя по
ночам и не по силам, когда все
спят, чтоб успеть к утру просушить мокрое белье на протянутой веревке и подать чистое, чем видеть грязь в доме.
— Как, он у вас был и
ночью? — спросил Раскольников, как будто встревожившись. — Стало быть, и вы тоже не
спали после дороги?
— Ах, боже мой! Я верю тоже, а всю
ночь не
спала! — вскричала бедная женщина.
А я, пожалуй, и всю
ночь не буду
спать…
На перине
спит (доктор-то!), а по
ночам встает для больного!
— Немедленно
спать, — решил он, осмотрев, по возможности, пациента, — а на
ночь принять бы одну штучку. Примете? Я еще давеча заготовил… порошочек один.
Бог с ними и с тобой. Куда я поскачу?
Зачем? в глухую
ночь? Домой, я
спать хочу.
Ночь. Слабое освещение. Лакеи иные суетятся, иные
спят в ожидании господ своих.
Иначе расскажу
Всю правду батюшке, с досады.
Вы знаете, что я собой не дорожу.
Подите. — Стойте, будьте рады,
Что при свиданиях со мной в ночной тиши
Держались более вы робости во нраве,
Чем даже днем, и при людя́х, и въяве;
В вас меньше дерзости, чем кривизны души.
Сама довольна тем, что
ночью всё узнала,
Нет укоряющих свидетелей в глазах,
Как давеча, когда я в обморок
упала,
Здесь Чацкий был…
Светает!.. Ах! как скоро
ночь минула!
Вчера просилась
спать — отказ.
«Ждем друга». — Нужен глаз да глаз,
Не
спи, покудова не скатишься со стула.
Теперь вот только что вздремнула,
Уж день!.. сказать им…
Уже козаки окончили свою вечерю, вечер давно потухнул; июльская чудная
ночь обняла воздух; но он не отходил к куреням, не ложился
спать и глядел невольно на всю бывшую пред ним картину.
И вывели на вал скрученных веревками запорожцев. Впереди их был куренной атаман Хлиб, без шаровар и верхнего убранства, — так, как схватили его хмельного. И потупил в землю голову атаман, стыдясь наготы своей перед своими же козаками и того, что
попал в плен, как собака, сонный. В одну
ночь поседела крепкая голова его.
Волк,
ночью, думая залезть в овчарню,
Попал на псарню.
«В неделю, скажет, набросать подробную инструкцию поверенному и отправить его в деревню, Обломовку заложить, прикупить земли, послать план построек, квартиру сдать, взять паспорт и ехать на полгода за границу, сбыть лишний жир, сбросить тяжесть, освежить душу тем воздухом, о котором мечтал некогда с другом, пожить без халата, без Захара и Тарантьева, надевать самому чулки и снимать с себя сапоги,
спать только
ночью, ехать, куда все едут, по железным дорогам, на пароходах, потом…
— Обломовщина, обломовщина! — сказал Штольц, смеясь, потом взял свечку, пожелал Обломову покойной
ночи и пошел
спать. — Теперь или никогда — помни! — прибавил он, обернувшись к Обломову и затворяя за собой дверь.
Она все сидела, точно
спала — так тих был сон ее счастья: она не шевелилась, почти не дышала. Погруженная в забытье, она устремила мысленный взгляд в какую-то тихую, голубую
ночь, с кротким сиянием, с теплом и ароматом. Греза счастья распростерла широкие крылья и плыла медленно, как облако в небе, над ее головой.
Пуще всего он бегал тех бледных, печальных дев, большею частию с черными глазами, в которых светятся «мучительные дни и неправедные
ночи», дев с не ведомыми никому скорбями и радостями, у которых всегда есть что-то вверить, сказать, и когда надо сказать, они вздрагивают, заливаются внезапными слезами, потом вдруг обовьют шею друга руками, долго смотрят в глаза, потом на небо, говорят, что жизнь их обречена проклятию, и иногда
падают в обморок.
Я только сегодня, в эту
ночь, понял, как быстро скользят ноги мои: вчера только удалось мне заглянуть поглубже в пропасть, куда я
падаю, и я решился остановиться.
— Разве мне не будет больно ужо, когда вы будете уходить? — прибавила она. — Разве я не стану торопиться поскорей лечь
спать, чтоб заснуть и не видать скучной
ночи? Разве завтра не пошлю к вам утром? Разве…
В ней даже есть робость, свойственная многим женщинам: она, правда, не задрожит, увидя мышонка, не
упадет в обморок от падения стула, но побоится пойти подальше от дома, своротит, завидя мужика, который ей покажется подозрительным, закроет на
ночь окно, чтоб воры не влезли, — все по-женски.
Бедный Обломов то повторял зады, то бросался в книжные лавки за новыми увражами и иногда целую
ночь не
спал, рылся, читал, чтоб утром, будто нечаянно, отвечать на вчерашний вопрос знанием, вынутым из архива памяти.
Ночь он
спал мало: все дочитывал присланные Ольгой книги и прочитал полтора тома.
— Я и так дурно
спал, Ольга; я измучился
ночь…
Он не
спал всю
ночь: грустный, задумчивый проходил он взад и вперед по комнате; на заре ушел из дома, ходил по Неве, по улицам, Бог знает, что чувствуя, о чем думая…
— Вы хотите, чтоб я не
спала всю
ночь? — перебила она, удерживая его за руку и сажая на стул. — Хотите уйти, не сказав, что это… было, что я теперь, что я… буду. Пожалейте, Андрей Иваныч: кто же мне скажет? Кто накажет меня, если я стою, или… кто простит? — прибавила она и взглянула на него с такой нежной дружбой, что он бросил шляпу и чуть сам не бросился пред ней на колени.
— А я, — продолжал Обломов голосом оскорбленного и не оцененного по достоинству человека, — еще забочусь день и
ночь, тружусь, иногда голова горит, сердце замирает, по
ночам не
спишь, ворочаешься, все думаешь, как бы лучше… а о ком?
И целый день, и все дни и
ночи няни наполнены были суматохой, беготней: то пыткой, то живой радостью за ребенка, то страхом, что он
упадет и расшибет нос, то умилением от его непритворной детской ласки или смутной тоской за отдаленную его будущность: этим только и билось сердце ее, этими волнениями подогревалась кровь старухи, и поддерживалась кое-как ими сонная жизнь ее, которая без того, может быть, угасла бы давным-давно.
«
Ночью писать, — думал Обломов, — когда же спать-то? А поди тысяч пять в год заработает! Это хлеб! Да писать-то все, тратить мысль, душу свою на мелочи, менять убеждения, торговать умом и воображением, насиловать свою натуру, волноваться, кипеть, гореть, не знать покоя и все куда-то двигаться… И все писать, все писать, как колесо, как машина: пиши завтра, послезавтра; праздник придет, лето настанет — а он все пиши? Когда же остановиться и отдохнуть? Несчастный!»
Смерть у них приключалась от вынесенного перед тем из дома покойника головой, а не ногами из ворот; пожар — от того, что собака выла три
ночи под окном; и они хлопотали, чтоб покойника выносили ногами из ворот, а ели все то же, по стольку же и
спали по-прежнему на голой траве; воющую собаку били или сгоняли со двора, а искры от лучины все-таки сбрасывали в трещину гнилого пола.
Мать осыпала его страстными поцелуями, потом осмотрела его жадными, заботливыми глазами, не мутны ли глазки, спросила, не болит ли что-нибудь, расспросила няньку, покойно ли он
спал, не просыпался ли
ночью, не метался ли во сне, не было ли у него жару? Потом взяла его за руку и подвела его к образу.
«В самом деле, сирени вянут! — думал он. — Зачем это письмо? К чему я не
спал всю
ночь, писал утром? Вот теперь, как стало на душе опять покойно (он зевнул)… ужасно
спать хочется. А если б письма не было, и ничего б этого не было: она бы не плакала, было бы все по-вчерашнему; тихо сидели бы мы тут же, в аллее, глядели друг на друга, говорили о счастье. И сегодня бы так же и завтра…» Он зевнул во весь рот.
— На этом разве можно писать? — спросил Обломов, бросив бумагу. — Я этим на
ночь стакан закрывал, чтоб туда не
попало что-нибудь… ядовитое.
И тут я с печи спрыгнула,
Обулась. Долго слушала, —
Все тихо,
спит семья!
Чуть-чуть я дверью скрипнула
И вышла.
Ночь морозная…
Из Домниной избы,
Где парни деревенские
И девки собиралися,
Гремела песня складная.
Любимая моя…
Закручинилась,
Всю
ночь я не
спала…
Григорий в семинарии
В час
ночи просыпается
И уж потом до солнышка
Не
спит — ждет жадно ситника,
Который выдавался им
Со сбитнем по утрам.
Ревнив он будет, тем лучше: более удовольствия в украденных утехах; с первой
ночи приучить его можно не следовать глупой старой моде с женою
спать вместе.
Ш. А кто ему их даст? Я в первую
ночь так не обезумею, чтобы ему отдать все мое имение; уже то время давно прошло. Табакерочка золотая, пряжки серебряные и другая дрянь, оставшаяся у меня в закладе, которой с рук нельзя сбыть. Вот весь барыш любезного моего женишка. А если он неугомонно
спит, то сгоню с постели.
Городничий (в сторону).Славно завязал узелок! Врет, врет — и нигде не оборвется! А ведь какой невзрачный, низенький, кажется, ногтем бы придавил его. Ну, да постой, ты у меня проговоришься. Я тебя уж заставлю побольше рассказать! (Вслух.)Справедливо изволили заметить. Что можно сделать в глуши? Ведь вот хоть бы здесь:
ночь не
спишь, стараешься для отечества, не жалеешь ничего, а награда неизвестно еще когда будет. (Окидывает глазами комнату.)Кажется, эта комната несколько сыра?