Неточные совпадения
Но ошибался он: Евгений
Спал в это время мертвым сном.
Уже редеют ночи тени
И встречен Веспер петухом;
Онегин
спит себе глубоко.
Уж солнце катится высоко,
И перелетная метель
Блестит
и вьется; но постель
Еще Евгений не покинул,
Еще над ним летает сон.
Вот наконец проснулся он
И полы завеса раздвинул;
Глядит —
и видит, что пора
Давно уж ехать со двора.
Я
видел, что она готова
упасть в обморок от страха
и негодования.
Из чего же я хлопочу? Из зависти к Грушницкому? Бедняжка! он вовсе ее не заслуживает. Или это следствие того скверного, но непобедимого чувства, которое заставляет нас уничтожать сладкие заблуждения ближнего, чтоб иметь мелкое удовольствие сказать ему, когда он в отчаянии будет спрашивать, чему он должен верить: «Мой друг, со мною было то же самое,
и ты
видишь, однако, я обедаю, ужинаю
и сплю преспокойно
и, надеюсь, сумею умереть без крика
и слез!»
— Батюшки! — причитал кучер, — как тут усмотреть! Коли б я гнал али б не кричал ему, а то ехал не поспешно, равномерно. Все
видели: люди ложь,
и я то ж. Пьяный свечки не поставит — известно!..
Вижу его, улицу переходит, шатается, чуть не валится, — крикнул одноважды, да в другой, да в третий, да
и придержал лошадей; а он прямехонько им под ноги так
и пал! Уж нарочно, что ль, он аль уж очень был нетверез… Лошади-то молодые, пужливые, — дернули, а он вскричал — они пуще… вот
и беда.
— Нельзя же было кричать на все комнаты о том, что мы здесь говорили. Я вовсе не насмехаюсь; мне только говорить этим языком надоело. Ну куда вы такая пойдете? Или вы хотите предать его? Вы его доведете до бешенства,
и он предаст себя сам. Знайте, что уж за ним следят, уже
попали на след. Вы только его выдадите. Подождите: я
видел его
и говорил с ним сейчас; его еще можно спасти. Подождите, сядьте, обдумаем вместе. Я для того
и звал вас, чтобы поговорить об этом наедине
и хорошенько обдумать. Да сядьте же!
«Мария же, пришедши туда, где был Иисус,
и увидев его,
пала к ногам его;
и сказала ему: господи! если бы ты был здесь, не умер бы брат мой. Иисус, когда
увидел ее плачущую
и пришедших с нею иудеев плачущих, сам восскорбел духом
и возмутился.
И сказал: где вы положили его? Говорят ему: господи! поди
и посмотри. Иисус прослезился. Тогда иудеи говорили: смотри, как он любил его. А некоторые из них сказали: не мог ли сей, отверзший очи слепому, сделать, чтоб
и этот не умер?»
В другое время все это, конечно, внушало много уважения, но на этот раз Аркадий Иванович оказался как-то особенно нетерпеливым
и наотрез пожелал
видеть невесту, хотя ему уже
и доложили в самом начале, что невеста легла уже
спать.
Это ночное мытье производилось самою Катериной Ивановной, собственноручно, по крайней мере два раза в неделю, а иногда
и чаще, ибо дошли до того, что переменного белья уже совсем почти не было,
и было у каждого члена семейства по одному только экземпляру, а Катерина Ивановна не могла выносить нечистоты
и лучше соглашалась мучить себя по ночам
и не по силам, когда все
спят, чтоб успеть к утру просушить мокрое белье на протянутой веревке
и подать чистое, чем
видеть грязь в доме.
— Как
попали! Как
попали? — вскричал Разумихин, —
и неужели ты, доктор, ты, который прежде всего человека изучать обязан
и имеешь случай, скорей всякого другого, натуру человеческую изучить, — неужели ты не
видишь, по всем этим данным, что это за натура этот Николай? Неужели не
видишь, с первого же разу, что все, что он показал при допросах, святейшая правда есть? Точнехонько так
и попали в руки, как он показал. Наступил на коробку
и поднял!
— Не войду, некогда! — заторопился он, когда отворили дверь, —
спит во всю ивановскую, отлично, спокойно,
и дай бог, чтобы часов десять проспал. У него Настасья; велел не выходить до меня. Теперь притащу Зосимова, он вам отрапортует, а затем
и вы на боковую; изморились, я
вижу, донельзя.
Но
и на острова ему не суждено было
попасть, а случилось другое: выходя с В—го проспекта на площадь, он вдруг
увидел налево вход во двор, обставленный совершенно глухими стенами.
И Катерина Ивановна не то что вывернула, а так
и выхватила оба кармана, один за другим наружу. Но из второго, правого, кармана вдруг выскочила бумажка
и, описав в воздухе параболу,
упала к ногам Лужина. Это все
видели; многие вскрикнули. Петр Петрович нагнулся, взял бумажку двумя пальцами с пола, поднял всем на вид
и развернул. Это был сторублевый кредитный билет, сложенный в восьмую долю. Петр Петрович обвел кругом свою руку, показывая всем билет.
Бешеную негу
и упоенье он
видел в битве: что-то пиршественное зрелось ему в те минуты, когда разгорится у человека голова, в глазах все мелькает
и мешается, летят головы, с громом
падают на землю кони, а он несется, как пьяный, в свисте пуль в сабельном блеске,
и наносит всем удары,
и не слышит нанесенных.
Так школьник, неосторожно задравши своего товарища
и получивши за то от него удар линейкою по лбу, вспыхивает, как огонь, бешеный выскакивает из лавки
и гонится за испуганным товарищем своим, готовый разорвать его на части;
и вдруг наталкивается на входящего в класс учителя: вмиг притихает бешеный порыв
и упадает бессильная ярость. Подобно ему, в один миг пропал, как бы не бывал вовсе, гнев Андрия.
И видел он перед собою одного только страшного отца.
Но когда подвели его к последним смертным мукам, — казалось, как будто стала подаваться его сила.
И повел он очами вокруг себя: боже, всё неведомые, всё чужие лица! Хоть бы кто-нибудь из близких присутствовал при его смерти! Он не хотел бы слышать рыданий
и сокрушения слабой матери или безумных воплей супруги, исторгающей волосы
и биющей себя в белые груди; хотел бы он теперь
увидеть твердого мужа, который бы разумным словом освежил его
и утешил при кончине.
И упал он силою
и воскликнул в душевной немощи...
Андрий стоял ни жив ни мертв, не имея духа взглянуть в лицо отцу.
И потом, когда поднял глаза
и посмотрел на него,
увидел, что уже старый Бульба
спал, положив голову на ладонь.
Как только
увидели козаки, что подошли они на ружейный выстрел, все разом грянули в семипядные пищали,
и, не перерывая, всё
палили они из пищалей.
Он никогда не хотел
видеть трепета в ней, слышать горячей мечты, внезапных слез, томления, изнеможения
и потом бешеного перехода к радости. Не надо ни луны, ни грусти. Она не должна внезапно бледнеть,
падать в обморок, испытывать потрясающие взрывы…
Ребенок
видит, что
и отец,
и мать,
и старая тетка,
и свита — все разбрелись по своим углам; а у кого не было его, тот шел на сеновал, другой в сад, третий искал прохлады в сенях, а иной, прикрыв лицо платком от мух, засыпал там, где сморила его жара
и повалил громоздкий обед.
И садовник растянулся под кустом в саду, подле своей пешни,
и кучер
спал на конюшне.
Как там отец его, дед, дети, внучата
и гости сидели или лежали в ленивом покое, зная, что есть в доме вечно ходящее около них
и промышляющее око
и непокладные руки, которые обошьют их, накормят, напоят, оденут
и обуют
и спать положат, а при смерти закроют им глаза, так
и тут Обломов, сидя
и не трогаясь с дивана,
видел, что движется что-то живое
и проворное в его пользу
и что не взойдет завтра солнце, застелют небо вихри, понесется бурный ветр из концов в концы вселенной, а суп
и жаркое явятся у него на столе, а белье его будет чисто
и свежо, а паутина снята со стены,
и он не узнает, как это сделается, не даст себе труда подумать, чего ему хочется, а оно будет угадано
и принесено ему под нос, не с ленью, не с грубостью, не грязными руками Захара, а с бодрым
и кротким взглядом, с улыбкой глубокой преданности, чистыми, белыми руками
и с голыми локтями.
— Ты ли это, Илья? — упрекал он. — Ты отталкиваешь меня,
и для нее, для этой женщины!.. Боже мой! — почти закричал он, как от внезапной боли. — Этот ребенок, что я сейчас
видел… Илья, Илья! Беги отсюда, пойдем, пойдем скорее! Как ты
пал! Эта женщина… что она тебе…
Что ж ты удивляешься, что в те дни, когда не
вижу тебя, я засыпаю
и падаю?
«Ведь
и я бы мог все это… — думалось ему, — ведь я умею, кажется,
и писать; писывал, бывало, не то что письма,
и помудренее этого! Куда же все это делось?
И переехать что за штука? Стоит захотеть! „Другой“
и халата никогда не надевает, — прибавилось еще к характеристике другого; — „другой“… — тут он зевнул… — почти не
спит… „другой“ тешится жизнью, везде бывает, все
видит, до всего ему дело… А я! я… не „другой“!» — уже с грустью сказал он
и впал в глубокую думу. Он даже высвободил голову из-под одеяла.
Он рассказал ей все, что слышал от Захара, от Анисьи, припомнил разговор франтов
и заключил, сказав, что с тех пор он не
спит, что он в каждом взгляде
видит вопрос, или упрек, или лукавые намеки на их свидания.
—
И это вздор! — поспешила сказать Анисья,
видя, что она из огня
попала в полымя. — Это Катя только Семену сказала, Семен Марфе, Марфа переврала все Никите, а Никита сказал, что «хорошо, если б ваш барин, Илья Ильич, посватал барышню…».
— Ты засыпал бы с каждым днем все глубже — не правда ли? А я? Ты
видишь, какая я? Я не состареюсь, не устану жить никогда. А с тобой мы стали бы жить изо дня в день, ждать Рождества, потом Масленицы, ездить в гости, танцевать
и не думать ни о чем; ложились бы
спать и благодарили Бога, что день скоро прошел, а утром просыпались бы с желанием, чтоб сегодня походило на вчера… вот наше будущее — да? Разве это жизнь? Я зачахну, умру… за что, Илья? Будешь ли ты счастлив…
И Ольга не справлялась, поднимет ли страстный друг ее перчатку, если б она бросила ее в
пасть ко льву, бросится ли для нее в бездну, лишь бы она
видела симптомы этой страсти, лишь бы он оставался верен идеалу мужчины,
и притом мужчины, просыпающегося чрез нее к жизни, лишь бы от луча ее взгляда, от ее улыбки горел огонь бодрости в нем
и он не переставал бы
видеть в ней цель жизни.
Видя сие, асессор, подбежав сам, начал их бранить
и первого, кто встретился, ударил своею тростию столь сильно, что
упал бесчувствен на землю.
Смотреть никогда не мог на них равнодушно;
и если случится
увидеть этак какого-нибудь бубнового короля или что-нибудь другое, то такое омерзение
нападет, что просто плюнешь.
Иной городничий, конечно, радел бы о своих выгодах; но, верите ли, что, даже когда ложишься
спать, все думаешь: «Господи боже ты мой, как бы так устроить, чтобы начальство
увидело мою ревность
и было довольно?..» Наградит ли оно или нет — конечно, в его воле; по крайней мере, я буду спокоен в сердце.
— Если хотите посмотреть Гришины вериги, то пойдемте сейчас на мужской верх — Гриша
спит во второй комнате, — в чулане прекрасно можно сидеть,
и мы всё
увидим.
Все мечты мои, во сне
и наяву, были о нем: ложась
спать, я желал, чтобы он мне приснился; закрывая глаза, я
видел его перед собою
и лелеял этот призрак, как лучшее наслаждение.
― Ты вот
и не знаешь этого названия. Это наш клубный термин. Знаешь, как яйца катают, так когда много катают, то сделается шлюпик. Так
и наш брат: ездишь-ездишь в клуб
и сделаешься шлюпиком. Да, вот ты смеешься, а наш брат уже смотрит, когда сам в шлюпики
попадет. Ты знаешь князя Чеченского? — спросил князь,
и Левин
видел по лицу, что он собирается рассказать что-то смешное.
Он знал очень хорошо манеру дилетантов (чем умнее они были, тем хуже) осматривать студии современных художников только с той целью, чтоб иметь право сказать, что искусство
пало и что чем больше смотришь на новых, тем более
видишь, как неподражаемы остались великие древние мастера.
— Положим, какой-то неразумный ridicule [смешное]
падает на этих людей, но я никогда не
видел в этом ничего, кроме несчастия,
и всегда сочувствовал ему», сказал себе Алексей Александрович, хотя это
и было неправда,
и он никогда не сочувствовал несчастиям этого рода, а тем выше ценил себя, чем чаще были примеры жен, изменяющих своим мужьям.
Когда после того, как Махотин
и Вронский перескочили большой барьер, следующий офицер
упал тут же на голову
и разбился замертво
и шорох ужаса пронесся по всей публике, Алексей Александрович
видел, что Анна даже не заметила этого
и с трудом поняла, о чем заговорили вокруг.
— Это было рано-рано утром. Вы, верно, только проснулись. Maman ваша
спала в своем уголке. Чудное утро было. Я иду
и думаю: кто это четверней в карете? Славная четверка с бубенчиками,
и на мгновенье вы мелькнули,
и вижу я в окно — вы сидите вот так
и обеими руками держите завязки чепчика
и о чем-то ужасно задумались, — говорил он улыбаясь. — Как бы я желал знать, о чем вы тогда думали. О важном?
С отчаяньем ударил бедняк по клавишам, словно по барабану, заиграл как
попало… «Я так
и думал, — рассказывал он потом, — что мой спаситель схватит меня за ворот
и выбросит вон из дому». Но, к крайнему изумлению невольного импровизатора, помещик, погодя немного, одобрительно потрепал его по плечу. «Хорошо, хорошо, — промолвил он, —
вижу, что знаешь; поди теперь отдохни».
Видя, что все мои усилия заставить его опять разговориться оставались тщетными, я отправился на ссечки. Притом же
и жара немного
спала; но неудача, или, как говорят у нас, незадача моя, продолжалась,
и я с одним коростелем
и с новой осью вернулся в выселки. Уже подъезжая ко двору, Касьян вдруг обернулся ко мне.
— Только вот беда моя: случается, целая неделя пройдет, а я не засну ни разу. В прошлом году барыня одна проезжала,
увидела меня, да
и дала мне сткляночку с лекарством против бессонницы; по десяти капель приказала принимать. Очень мне помогало,
и я
спала; только теперь давно та сткляночка выпита… Не знаете ли, что это было за лекарство
и как его получить?
Завеса
спала с глаз моих: я
увидел ясно, яснее, чем лицо свое в зеркале, какой я был пустой, ничтожный
и ненужный, неоригинальный человек!
Наконец в стороне что-то стало чернеть. Владимир поворотил туда. Приближаясь,
увидел он рощу. Слава богу, подумал он, теперь близко. Он поехал около рощи, надеясь тотчас
попасть на знакомую дорогу или объехать рощу кругом: Жадрино находилось тотчас за нею. Скоро нашел он дорогу
и въехал во мрак дерев, обнаженных зимою. Ветер не мог тут свирепствовать; дорога была гладкая; лошадь ободрилась,
и Владимир успокоился.
Видел Самгин, как по снегу, там
и тут, появлялись красные капли, — одна из них
упала близко около него, на вершину тумбы, припудренную снегом,
и это было так нехорошо, что он еще плотней прижался к стене.
Этот звериный крик, испугав людей, снова заставил их бежать, бежал
и Самгин,
видя, как люди, впереди его,
падая на снег, брызгают кровью.
— Социализм, по его идее, древняя, варварская форма угнетения личности. — Он кричал, подвывая на высоких нотах, взбрасывал голову, прямые пряди черных волос обнажали на секунду угловатый лоб, затем
падали на уши, на щеки, лицо становилось узеньким, трепетали губы, дрожал подбородок, но все-таки Самгин
видел в этой маленькой тощей фигурке нечто игрушечное
и комическое.
Газета монархистов утверждала, что это — «акт политической разнузданности»,
и обе говорили, что показания очевидцев о количестве нападавших резко противоречивы: одни говорят —
нападали двое, другие
видели только одного, а есть свидетель, который утверждает, что извозчик — участвовал в грабеже.
При свете стенной лампы, скудно освещавшей голову девушки, Клим
видел, что подбородок ее дрожит, руки судорожно кутают грудь платком
и, наклоняясь вперед, она готова
упасть.
— По Арбатской площади шел прилично одетый человек
и, подходя к стае голубей, споткнулся,
упал; голуби разлетелись, подбежали люди, положили упавшего в пролетку извозчика; полицейский увез его, все разошлись,
и снова прилетели голуби. Я
видела это
и подумала, что он вывихнул ногу, а на другой день читаю в газете: скоропостижно скончался.
— Солдату из охраны руку прострелили, только
и всего, — сказал кондуктор. Он все улыбался, его бритое солдатское лицо как будто таяло на огне свечи. — Я одного
видел, — поезд остановился, я спрыгнул на путь, а он идет, в шляпе. Что такое? А он кричит: «Гаси фонарь, застрелю»,
и — бац в фонарь! Ну, тут я
упал…
— Приехала сегодня из Петербурга
и едва не
попала на бомбу; говорит, что
видела террориста, ехал на серой лошади, в шубе, в папахе. Ну, это, наверное, воображение, а не террорист. Да
и по времени не выходит, чтоб она могла наскочить на взрыв. Губернатор-то — дядя мужа ее. Заезжала я к ней, — лежит, нездорова, устала.