Неточные совпадения
— Нет, брат! она такая почтенная и верная! Услуги оказывает такие… поверишь, у меня слезы на глазах. Нет, ты не держи меня; как честный
человек, поеду. Я тебя в этом уверяю по истинной
совести.
В других домах рассказывалось это несколько иначе: что у Чичикова нет вовсе никакой жены, но что он, как
человек тонкий и действующий наверняка, предпринял, с тем чтобы получить руку дочери, начать дело с матери и имел с нею сердечную тайную связь, и что потом сделал декларацию насчет руки дочери; но мать, испугавшись, чтобы не совершилось преступление, противное религии, и чувствуя в душе угрызение
совести, отказала наотрез, и что вот потому Чичиков решился на похищение.
Я просто-запросто намекнул, что «необыкновенный»
человек имеет право… то есть не официальное право, а сам имеет право разрешить своей
совести перешагнуть… через иные препятствия, и единственно в том только случае, если исполнение его идеи (иногда спасительной, может быть, для всего человечества) того потребует.
Да и
совесть бы щекотала: как, дескать, так вдруг прогнать
человека, который до сих пор был так щедр и довольно деликатен?..
— Эх, брат, да ведь природу поправляют и направляют, а без этого пришлось бы потонуть в предрассудках. Без этого ни одного бы великого
человека не было. Говорят: «долг,
совесть», — я ничего не хочу говорить против долга и
совести, — но ведь как мы их понимаем? Стой, я тебе еще задам один вопрос. Слушай!
Но считайте, как хотите, а теперь желаю, с моей стороны, всеми средствами загладить произведенное впечатление и доказать, что и я
человек с сердцем и
совестью.
Зови меня вандалом:
Я это имя заслужил.
Людьми пустыми дорожил!
Сам бредил целый век обедом или балом!
Об детях забывал! обманывал жену!
Играл! проигрывал! в опеку взят указом!
Танцо́вщицу держал! и не одну:
Трех разом!
Пил мертвую! не спал ночей по девяти!
Всё отвергал: законы!
совесть! веру!
— Ах, нет, Ольга! Ты несправедлива. Ново, говорю я, и потому некогда, невозможно было образумиться. Меня убивает
совесть: ты молода, мало знаешь свет и
людей, и притом ты так чиста, так свято любишь, что тебе и в голову не приходит, какому строгому порицанию подвергаемся мы оба за то, что делаем, — больше всего я.
Подумавши, оставили
Меня бурмистром: правлю я
Делами и теперь.
А перед старым барином
Бурмистром Климку на́звали,
Пускай его! По барину
Бурмистр! перед Последышем
Последний
человек!
У Клима
совесть глиняна,
А бородища Минина,
Посмотришь, так подумаешь,
Что не найти крестьянина
Степенней и трезвей.
Наследники построили
Кафтан ему: одел его —
И сделался Клим Яковлич
Из Климки бесшабашного
Бурмистр первейший сорт.
О! если бы
человек, входя почасту во внутренность свою, исповедал бы неукротимому судии своему,
совести, свои деяния.
— Петр Дмитрич! — жалостным голосом начал было опять Левин, но в это время вышел доктор, одетый и причесанный. «Нет
совести у этих
людей, — подумал Левин. — Чесаться, пока мы погибаем!»
Были в его прошедшем, как у всякого
человека, сознанные им дурные поступки, за которые
совесть должна была бы мучать его; но воспоминание о дурных поступках далеко не так мучало его, как эти ничтожные, но стыдные воспоминания.
Один из умных
людей, принадлежащих к этому кружку, называл его «
совестью Петербургского общества».
— Входить во все подробности твоих чувств я не имею права и вообще считаю это бесполезным и даже вредным, — начал Алексей Александрович. — Копаясь в своей душе, мы часто выкапываем такое, что там лежало бы незаметно. Твои чувства — это дело твоей
совести; но я обязан пред тобою, пред собой и пред Богом указать тебе твои обязанности. Жизнь наша связана, и связана не
людьми, а Богом. Разорвать эту связь может только преступление, и преступление этого рода влечет за собой тяжелую кару.
— Ну, теперь прощайте, а то вы никогда не умоетесь, и на моей
совести будет главное преступление порядочного
человека, нечистоплотность. Так вы советуете нож к горлу?
— Нервы у меня — ни к черту! Бегаю по городу… как будто
человека убил и
совесть мучает. Глупая штука!
Стародум(к Правдину). Чтоб оградить ее жизнь от недостатку в нужном, решился я удалиться на несколько лет в ту землю, где достают деньги, не променивая их на
совесть, без подлой выслуги, не грабя отечества; где требуют денег от самой земли, которая поправосуднее
людей, лицеприятия не знает, а платит одни труды верно и щедро.
Софья. Кто же остережет
человека, кто не допустит до того, за что после мучит его
совесть?
Нет ничего обольстительнее для
человека, как свобода его
совести, но нет ничего и мучительнее.
С хлебом тебе давалось бесспорное знамя: дашь хлеб, и
человек преклонится, ибо ничего нет бесспорнее хлеба, но если в то же время кто-нибудь овладеет его
совестью помимо тебя — о, тогда он даже бросит хлеб твой и пойдет за тем, который обольстит его
совесть.
Но овладевает свободой
людей лишь тот, кто успокоит их
совесть.
И вот вместо твердых основ для успокоения
совести человеческой раз навсегда — ты взял все, что есть необычайного, гадательного и неопределенного, взял все, что было не по силам
людей, а потому поступил как бы и не любя их вовсе, — и это кто же: тот, который пришел отдать за них жизнь свою!
Замечательно еще то, что эти самые
люди с высокими сердцами, стоя в какой-нибудь каморке, подслушивая и шпионя, хоть и понимают ясно «высокими сердцами своими» весь срам, в который они сами добровольно залезли, но, однако, в ту минуту по крайней мере, пока стоят в этой каморке, никогда не чувствуют угрызений
совести.
В тиши, наедине со своею
совестью, может быть, спрашивает себя: „Да что такое честь, и не предрассудок ли кровь?“ Может быть, крикнут против меня и скажут, что я
человек болезненный, истерический, клевещу чудовищно, брежу, преувеличиваю.
Приняв этот третий совет могучего духа, ты восполнил бы все, чего ищет
человек на земле, то есть: пред кем преклониться, кому вручить
совесть и каким образом соединиться наконец всем в бесспорный общий и согласный муравейник, ибо потребность всемирного соединения есть третье и последнее мучение
людей.
Зато пострадали
люди порядочные, у которых еще оставалась
совесть и честь…
Ибо кому же владеть
людьми как не тем, которые владеют их
совестью и в чьих руках хлебы их.
Если что и охраняет общество даже в наше время и даже самого преступника исправляет и в другого
человека перерождает, то это опять-таки единственно лишь закон Христов, сказывающийся в сознании собственной
совести.
Оригинальность современного коллективизма заключается лишь в том, что он хочет произвести универсальную, всеобщую коллективную
совесть, мнение, мышление и оценку
людей, а не проявление разнообразных группировок.
И есть свобода, от которой
человек не имеет права отказываться, если хочет сохранить достоинство
человека, — такова свобода
совести, свобода духа.
В демократиях капиталистических деньги и подкупленная печать могут править обществом и лишать реальной свободы, между тем как декларация прав
человека и гражданина имела религиозные истоки, она родилась в утверждении свободы
совести реформацией.
Через коллективное сознание и коллективную
совесть, получающие мистический характер, начинает господствовать одна группа
людей над другими группами.
Во избежание недоразумений, которыми пользуются для дурных целей, нужно сказать, что помещение
совести и органа оценки в духовную глубину
человека менее всего означает то, что любят называть «индивидуализмом».
Духовно-религиозную почву имела не демократия, а декларация прав
человека и гражданина, которая родилась из утверждения религиозной свободы
совести в общинах реформации.
И вот что самое важное: в «коллективистичную» эпоху происходит не только социализация и коллективизация экономической и политической жизни, но и
совести, мысли, творчества, экстериоризации
совести, т. е. перенесение ее из глубины
человека, как духовного существа, вовне, на коллектив, обладающий авторитарными органами.
Совесть означает не замыкание и изоляцию
человека, а размыкание, победу над эгоцентризмом, вхождение в универсальную общность.
Священник с спокойной
совестью делал всё то, что он делал, потому что с детства был воспитан на том, что это единственная истинная вера, в которую верили все прежде жившие святые
люди и теперь верят духовное и светское начальство.
Потом — истинно ли ты перед своей
совестью поступаешь так, как ты поступаешь, или делаешь это для
людей, для того, чтобы похвалиться перед ними?» спрашивал себя Нехлюдов и не мог не признаться, что то, что будут говорить о нем
люди, имело влияние на его решение.
Если бы не было этой веры, им не только труднее, но, пожалуй, и невозможно бы было все свои силы употреблять на то, чтобы мучать
людей, как они это теперь делали с совершенно спокойной
совестью.
Она, как
совесть, только и напоминает о себе, когда
человек уже сделал не то, что надо, или если он и бывает тверд волей, так разве случайно, или там, где он равнодушен».
— Жалости подобно! Оно хоть и по закону, да не по
совести! Посадят
человека в заключение, отнимут его от семьи, от детей малых, и вместо того, чтобы работать ему, да, может, работой на ноги подняться, годами держат его зря за решеткой. Сидел вот молодой
человек — только что женился, а на другой день посадили. А дело-то с подвохом было: усадил его богач-кредитор только для того, чтобы жену отбить. Запутал, запутал должника, а жену при себе содержать стал…
Она состояла из восьми дворов и имела чистенький, опрятный вид. Избы были срублены прочно. Видно было, что староверы строили их не торопясь и работали, как говорится, не за страх, а за
совесть. В одном из окон показалось женское лицо, и вслед за тем на пороге появился мужчина. Это был староста. Узнав, кто мы такие и куда идем, он пригласил нас к себе и предложил остановиться у него в доме.
Люди сильно промокли и потому старались поскорее расседлать коней и уйти под крышу.
Выражение гольда «потерять лицо» значило — потерять
совесть. И нельзя было не согласиться, что у
человека этого действительно не было
совести.
Первый случай — если поступки эти занимательны для нас с теоретической стороны, как психологические явления, объясняющие натуру
человека, то есть, если мы имеем в них умственный интерес; другой случай — если, судьба
человека зависит от нас, тут мы были бы виноваты перед собою, при невнимательности к его поступкам, то есть, если мы имеем в них интерес
совести.
Это великая заслуга в муже; эта великая награда покупается только высоким нравственным достоинством; и кто заслужил ее, тот вправе считать себя
человеком безукоризненного благородства, тот смело может надеяться, что
совесть его чиста и всегда будет чиста, что мужество никогда ни в чем не изменит ему, что во всех испытаниях, всяких, каких бы то ни было, он останется спокоен и тверд, что судьба почти не властна над миром его души, что с той поры, как он заслужил эту великую честь, до последней минуты жизни, каким бы ударам ни подвергался он, он будет счастлив сознанием своего человеческого достоинства.
Веления
совести, которые
человек считает для себя законом, получают и религиозную санкцию, и это тем острее, чем глубже религиозное сознание: они облекаются в форму религиозных заповедей, нарушение которых ощущается как грех (а это есть уже религиозно-нравственная категория).
В
совести своей, необманной и нелицеприятной, столь загадочно свободной от естественного человеческого себялюбия,
человек ощущает, что Некто
совесть, соведает вместе с ним его дела, творит суд свой, всегда его видит.
— Ну, вот видите, — сказал мне Парфений, кладя палец за губу и растягивая себе рот, зацепивши им за щеку, одна из его любимых игрушек. — Вы
человек умный и начитанный, ну, а старого воробья на мякине вам не провести. У вас тут что-то неладно; так вы, коли уже пожаловали ко мне, лучше расскажите мне ваше дело по
совести, как на духу. Ну, я тогда прямо вам и скажу, что можно и чего нельзя, во всяком случае, совет дам не к худу.
Белинский — самая деятельная, порывистая, диалектически страстная натура бойца, проповедовал тогда индийский покой созерцания и теоретическое изучение вместо борьбы. Он веровал в это воззрение и не бледнел ни перед каким последствием, не останавливался ни перед моральным приличием, ни перед мнением других, которого так страшатся
люди слабые и не самобытные, в нем не было робости, потому что он был силен и искренен; его
совесть была чиста.
Грановский напоминает мне ряд задумчиво покойных проповедников-революционеров времен Реформации — не тех бурных, грозных, которые в «гневе своем чувствуют вполне свою жизнь», как Лютер, а тех ясных, кротких, которые так же просто надевали венок славы на свою голову, как и терновый венок. Они невозмущаемо тихи, идут твердым шагом, но не топают;
людей этих боятся судьи, им с ними неловко; их примирительная улыбка оставляет по себе угрызение
совести у палачей.