Неточные совпадения
Этика должна прежде всего вести духовную борьбу против той окончательной социализации
человека, которая подавляет свободу духа и
совести.
Но это и значит, что Богу,
совести, правде, внутреннему
человеку нужно повиноваться больше, чем обществу, чем социальной обыденности, чем внешнему закону.
Каждый индивидуальный
человек должен нравственно поступать, как он сам, а не как другой
человек, его нравственный акт должен вытекать из глубины его нравственной
совести.
Совесть может быть задавлена и закрыта, искажена и извращена, но она связана с самим творением
человека, с образом и подобием Божьим в нем.
Когда в самом грешном и преступном
человеке пробуждается
совесть, это значит, что он вспоминает о Боге и о том, как жить по-Божески, хотя бы он и не выражал это такими словами.
Бог действует на
совесть в
человеке, пробуждает
совесть, т. е. воспоминание о высшем, горнем мире.
Совесть есть воспоминание о том, что такое
человек, к какому миру он принадлежит по своей идее, Кем он сотворен, как он сотворен и для чего сотворен.
Совесть есть духовное, сверхприродное начало в
человеке, и она совсем не социального происхождения.
Раскаяние, муки
совести возможны только потому, что в
человеке есть неповрежденная окончательно
совесть.
То, что можно было бы назвать соборной церковной
совестью, в которой восприятие правды и суждение о неправде совершается какой-либо коллективной, а не индивидуальной
совестью, совсем не означает, что человеческая
совесть, прежде чем предстоять в чистоте перед Богом, сочетается с
совестью других
людей и мира, но означает духовно-имманентное несение в своей
совести общей судьбы со своими братьями по духу.
Внутренне свободу
совести невозможно уничтожить никакими силами мира, она остается, когда
человека посадили в тюрьму и ведут на казнь.
И это, быть может, самый трудный этический вопрос: как бороться за чистоту и свободу своей
совести, свободное стояние перед Богом в своих восприятиях и суждениях, в оценках и действиях с давящим общественным мнением установленных группировок, к которым
человек принадлежит?
В фанатике почти совершенно исчезает свобода
совести, способность к чистым и первородным нравственным оценкам, хотя фанатик бывает
человеком чистым, идейным, верующим, бескорыстным, часто совершенно аскетическим.
Личной
совестью она может быть принята лишь трагически, как принятие на себя греха и вины, но греха и вины, которые в известных условиях мировой среды ставят
человека выше, чем легкое сбрасывание с себя этой вины и греха.
Отнимите от
человека всякую личную власть над вещным, материальным миром, всякую личную свободу в хозяйственных актах, и вы сделаете
человека рабом общества и государства, которые отнимут от него и право свободы мысли,
совести и слова, право свободы передвижения, самое право на жизнь.
Отсюда вытекают субъективные права человеческой личности — свобода
совести, свобода мысли, свобода творчества, достоинство всякого
человека как свободного духа, как образа и подобия Божьего.
Человеку предписывается действовать так, как будто бы он уважает и любит, хотя в действительности он презирает и ненавидит, он должен делать знаки доброго поведения и сигнализировать чистую
совесть, хотя он
человек низкий и бессовестный.
Так, например, в настоящем случае люди едут на убийство и истязание голодных людей и признают, что в споре крестьян с помещиком — крестьяне правы (это говорили мне все начальствующие), знают, что крестьяне несчастны, бедны, голодны; помещик богат и не внушает сочувствия, и все эти люди все-таки едут убивать крестьян для того, чтобы приобрести этим помещику 3000 рублей, только потому, что эти люди воображают себя в эту минуту не людьми, а — кто губернатором, кто чиновником, кто жандармским генералом, кто офицером, кто солдатом, и считают для себя обязательными не вечные требования
совести человека, а случайные, временные требования своих офицерских, солдатских положений.
Неточные совпадения
— Нет, брат! она такая почтенная и верная! Услуги оказывает такие… поверишь, у меня слезы на глазах. Нет, ты не держи меня; как честный
человек, поеду. Я тебя в этом уверяю по истинной
совести.
В других домах рассказывалось это несколько иначе: что у Чичикова нет вовсе никакой жены, но что он, как
человек тонкий и действующий наверняка, предпринял, с тем чтобы получить руку дочери, начать дело с матери и имел с нею сердечную тайную связь, и что потом сделал декларацию насчет руки дочери; но мать, испугавшись, чтобы не совершилось преступление, противное религии, и чувствуя в душе угрызение
совести, отказала наотрез, и что вот потому Чичиков решился на похищение.
Я просто-запросто намекнул, что «необыкновенный»
человек имеет право… то есть не официальное право, а сам имеет право разрешить своей
совести перешагнуть… через иные препятствия, и единственно в том только случае, если исполнение его идеи (иногда спасительной, может быть, для всего человечества) того потребует.
Да и
совесть бы щекотала: как, дескать, так вдруг прогнать
человека, который до сих пор был так щедр и довольно деликатен?..
— Эх, брат, да ведь природу поправляют и направляют, а без этого пришлось бы потонуть в предрассудках. Без этого ни одного бы великого
человека не было. Говорят: «долг,
совесть», — я ничего не хочу говорить против долга и
совести, — но ведь как мы их понимаем? Стой, я тебе еще задам один вопрос. Слушай!