Неточные совпадения
— Прошу прощенья! я, кажется, вас побеспокоил. Пожалуйте,
садитесь сюда! Прошу! — Здесь он усадил его
в кресла с некоторою даже ловкостию, как такой медведь, который уже побывал
в руках, умеет и перевертываться, и делать разные штуки на вопросы: «А покажи, Миша, как бабы парятся» или: «А как, Миша, малые ребята горох крадут?»
В доме его чего-нибудь вечно недоставало:
в гостиной стояла прекрасная мебель, обтянутая щегольской шелковой материей, которая, верно, стоила весьма недешево; но на два
кресла ее недостало, и
кресла стояли обтянуты просто рогожею; впрочем, хозяин
в продолжение нескольких лет всякий раз предостерегал своего гостя словами: «Не
садитесь на эти
кресла, они еще не готовы».
Вошед
в гостиную, Собакевич показал на
кресла, сказавши опять: «Прошу!»
Садясь, Чичиков взглянул на стены и на висевшие на них картины.
Обломов как
сел, так и остался
в кресле.
Он ушел, а Обломов
сел в неприятном расположении духа
в кресло и долго, долго освобождался от грубого впечатления. Наконец он вспомнил нынешнее утро, и безобразное явление Тарантьева вылетело из головы; на лице опять появилась улыбка.
Обломов, облокотясь на него, нехотя, как очень утомленный человек, привстал с постели и, нехотя же перейдя на большое
кресло, опустился
в него и остался неподвижен, как
сел.
Зато после, дома, у окна, на балконе, она говорит ему одному, долго говорит, долго выбирает из души впечатления, пока не выскажется вся, и говорит горячо, с увлечением, останавливается иногда, прибирает слово и на лету хватает подсказанное им выражение, и во взгляде у ней успеет мелькнуть луч благодарности за помощь. Или
сядет, бледная от усталости,
в большое
кресло, только жадные, неустающие глаза говорят ему, что она хочет слушать его.
«Теперь или никогда!» «Быть или не быть!» Обломов приподнялся было с
кресла, но не попал сразу ногой
в туфлю и
сел опять.
Ему было под пятьдесят лет, но он был очень свеж, только красил усы и прихрамывал немного на одну ногу. Он был вежлив до утонченности, никогда не курил при дамах, не клал одну ногу на другую и строго порицал молодых людей, которые позволяют себе
в обществе опрокидываться
в кресле и поднимать коленку и сапоги наравне с носом. Он и
в комнате сидел
в перчатках, снимая их, только когда
садился обедать.
Коли так рассуждать, то и на стульях ездить нельзя; а Володя, я думаю, сам помнит, как
в долгие зимние вечера мы накрывали
кресло платками, делали из него коляску, один
садился кучером, другой лакеем, девочки
в середину, три стула были тройка лошадей, — и мы отправлялись
в дорогу.
Проходя через первую гостиную, Левин встретил
в дверях графиню Боль, с озабоченным и строгим лицом что-то приказывавшую слуге. Увидав Левина, она улыбнулась и попросила его
в следующую маленькую гостиную, из которой слышались голоса.
В этой гостиной сидели на
креслах две дочери графини и знакомый Левину московский полковник. Левин подошел к ним, поздоровался и
сел подле дивана, держа шляпу на колене.
— Ты гулял хорошо? — сказал Алексей Александрович,
садясь на свое
кресло, придвигая к себе книгу Ветхого Завета и открывая ее. Несмотря на то, что Алексей Александрович не раз говорил Сереже, что всякий христианин должен твердо знать священную историю, он сам
в Ветхом Завете часто справлялся с книгой, и Сережа заметил это.
― Не угодно ли? ― Он указал на
кресло у письменного уложенного бумагами стола и сам
сел на председательское место, потирая маленькие руки с короткими, обросшими белыми волосами пальцами, и склонив на бок голову. Но, только что он успокоился
в своей позе, как над столом пролетела моль. Адвокат с быстротой, которой нельзя было ожидать от него, рознял руки, поймал моль и опять принял прежнее положение.
Свияжский достал книги и
сел в качающееся
кресло.
Княгиня сидела
в кресле молча и улыбалась; князь
сел подле нее. Кити стояла у
кресла отца, всё не выпуская его руку. Все молчали.
Когда он вошел
в маленькую гостиную, где всегда пил чай, и уселся
в своем
кресле с книгою, а Агафья Михайловна принесла ему чаю и со своим обычным: «А я
сяду, батюшка»,
села на стул у окна, он почувствовал что, как ни странно это было, он не расстался с своими мечтами и что он без них жить не может.
Пообедав, Левин
сел, как и обыкновенно, с книгой на
кресло и, читая, продолжал думать о своей предстоящей поездке
в связи с книгою.
Как ни сильно желала Анна свиданья с сыном, как ни давно думала о том и готовилась к тому, она никак не ожидала, чтоб это свидание так сильно подействовало на нее. Вернувшись
в свое одинокое отделение
в гостинице, она долго не могла понять, зачем она здесь. «Да, всё это кончено, и я опять одна», сказала она себе и, не снимая шляпы,
села на стоявшее у камина
кресло. Уставившись неподвижными глазами на бронзовые часы, стоявшие на столе между окон, она стала думать.
Степан Аркадьич с тем несколько торжественным лицом, с которым он
садился в председательское
кресло в своем присутствии, вошел
в кабинет Алексея Александровича. Алексей Александрович, заложив руки за спину, ходил по комнате и думал о том же, о чем Степан Аркадьич говорил с его женою.
Тетушка Анны Сергеевны, княжна Х……я, худенькая и маленькая женщина с сжатым
в кулачок лицом и неподвижными злыми глазами под седою накладкой, вошла и, едва поклонившись гостям, опустилась
в широкое бархатное
кресло, на которое никто, кроме ее, не имел права
садиться. Катя поставила ей скамейку под ноги: старуха не поблагодарила ее, даже не взглянула на нее, только пошевелила руками под желтою шалью, покрывавшею почти все ее тщедушное тело. Княжна любила желтый цвет: у ней и на чепце были ярко-желтые ленты.
Странно и обидно было видеть, как чужой человек
в мундире удобно
сел на
кресло к столу, как он выдвигает ящики, небрежно вытаскивает бумаги и читает их, поднося близко к тяжелому носу, тоже удобно сидевшему
в густой и, должно быть, очень теплой бороде.
Самгину показалось, что она хочет
сесть на колени его, — он пошевелился
в кресле,
сел покрепче, но
в магазине брякнул звонок. Марина вышла из комнаты и через минуту воротилась с письмами
в руке; одно из них, довольно толстое, взвесила на ладони и, небрежно бросив на диван, сказала...
Несколько смешна была ее преувеличенная чистоплотность, почти болезненное отвращение к пыли, сору, уличной грязи; прежде чем
сесть, она пытливо осматривала стул,
кресло, незаметно обмахивая платочком сидение; подержав
в руке какую-либо вещь, она тотчас вытирала пальцы.
А когда играли, Варавка
садился на свое место
в кресло за роялем, закуривал сигару и узенькими щелочками прикрытых глаз рассматривал сквозь дым Веру Петровну. Сидел неподвижно, казалось, что он дремлет, дымился и молчал.
В этом настроении обиды за себя и на людей,
в настроении озлобленной скорби, которую размышление не могло ни исчерпать, ни погасить, он пришел домой, зажег лампу,
сел в угол
в кресло подальше от нее и долго сидел
в сумраке, готовясь к чему-то.
Широко открылась дверь, вошел Лютов с танцующей свечкой
в руке, путаясь
в распахнутом китайском халате; поставил свечку на комод,
сел на ручку
кресла, но покачнулся и, съехав на сиденье, матерно выругался.
Прежде всего
сели на перенесенные
в залу
кресла, а губернатор на маленькое возвышение, на четверть аршина от пола.
Всю-то ночь он, я помню, кашляет, худо спит, а наутро всегда оденется и попробует
сесть в мягкие
кресла.
— Поган есмь, а не свят.
В кресла не
сяду и не восхощу себе аки идолу поклонения! — загремел отец Ферапонт. — Ныне людие веру святую губят. Покойник, святой-то ваш, — обернулся он к толпе, указывая перстом на гроб, — чертей отвергал. Пурганцу от чертей давал. Вот они и развелись у вас, как пауки по углам. А днесь и сам провонял.
В сем указание Господне великое видим.
Войдя к Лизе, он застал ее полулежащею
в ее прежнем
кресле,
в котором ее возили, когда она еще не могла ходить. Она не тронулась к нему навстречу, но зоркий, острый ее взгляд так и впился
в него. Взгляд был несколько воспаленный, лицо бледно-желтое. Алеша изумился тому, как она изменилась
в три дня, даже похудела. Она не протянула ему руки. Он сам притронулся к ее тонким, длинным пальчикам, неподвижно лежавшим на ее платье, затем молча
сел против нее.
— Не беспокойтесь, прошу вас, — привстал вдруг с своего места на свои хилые ноги старец и, взяв за обе руки Петра Александровича, усадил его опять
в кресла. — Будьте спокойны, прошу вас. Я особенно прошу вас быть моим гостем, — и с поклоном, повернувшись,
сел опять на свой диванчик.
Они сами чувствовали это, и все трое, как бы смущенные своим величием, поспешно и скромно опуская глаза,
сели на свои резные
кресла за покрытый зеленым сукном стол, на котором возвышался треугольный инструмент с орлом, стеклянные вазы,
в которых бывают
в буфетах конфеты, чернильница, перья, и лежала бумага чистая и прекрасная и вновь очиненные карандаши разных размеров.
Он достал из угла натянутый на рамку холст, который готовил давно для портрета Веры, взял краски, палитру. Молча пришел он
в залу, угрюмо, односложными словами, велел Василисе дать каких-нибудь занавесок, чтоб закрыть окна, и оставил только одно; мельком исподлобья взглянул раза два на Крицкую, поставил ей
кресло и
сел сам.
Он, не обращая на Райского внимания, переменил панталоны и
сел в большом
кресле, с ногами, так что коленки пришлись вровень с лицом. Он положил на них бороду.
Она
села в свое старое вольтеровское
кресло, поставив лампу подальше на бюро и закрыв ее колпаком.
Принимает Елисеев скромно одетого человека
в своем роскошном кабинете, сидя
в кресле у письменного стола, и даже не предлагает ему
сесть.
Входишь — обычно публики никакой.
Сядешь в мягкое
кресло. Ни звука. Только тикают старинные часы. Зеленые абажуры над красным столом с уложенными
в удивительном порядке журналами и газетами, к которым редко прикасаются.
Она бросалась
в постель, закрывала лицо руками и через четверть часа вскакивала, ходила по комнате, падала
в кресла, и опять начинала ходить неровными, порывистыми шагами, и опять бросалась
в постель, и опять ходила, и несколько раз подходила к письменному столу, и стояла у него, и отбегала и, наконец,
села, написала несколько слов, запечатала и через полчаса схватила письмо, изорвала, сожгла, опять долго металась, опять написала письмо, опять изорвала, сожгла, и опять металась, опять написала, и торопливо, едва запечатав, не давая себе времени надписать адреса, быстро, быстро побежала с ним
в комнату мужа, бросила его да стол, и бросилась
в свою комнату, упала
в кресла, сидела неподвижно, закрыв лицо руками; полчаса, может быть, час, и вот звонок — это он, она побежала
в кабинет схватить письмо, изорвать, сжечь — где ж оно? его нет, где ж оно? она торопливо перебирала бумаги: где ж оно?
Его поймал какой-то господин, который привел сапожника — изобретателя обуви с железным снарядом для Гарибальди. Гарибальди
сел самоотверженно на
кресло — сапожник
в поте лица надел на него свою колодку, потом заставил его потопать и походить; все оказалось хорошо.
Дверь тихо отворилась, и взошла старушка, мать Вадима; шаги ее были едва слышны, она подошла устало, болезненно к
креслам и сказала мне,
садясь в них...
—
Садитесь, пожалуйста… — пригласила Хина своего гостя, который бессильно опустился
в кресло около стола.
— Нет, это пустяки. Я совсем не умею играть… Вот
садитесь сюда, — указала она
кресло рядом с своим. — Рассказывайте, как проводите время. Ах да, я третьего дня, кажется, встретила вас на улице, а вы сделали вид, что не узнали меня, и даже отвернулись
в другую сторону. Если вы будете оправдываться близорукостью, это будет грешно с вашей стороны.
— Никто, никто над тобой здесь не смеется, успокойся! — почти мучилась Лизавета Прокофьевна. — Завтра доктор новый приедет; тот ошибся; да
садись, на ногах не стоишь! Бредишь… Ах, что теперь с ним делать! — хлопотала она, усаживая его
в кресла. Слезинка блеснула на ее щеке.
Наступило тепло.
В воображении больной рисовалось родное
село, поле, луга, солнце, простор. Она все чаще и чаще заговаривала о том, как ей будет хорошо, если даже недуг не сразу оставит ее, а позволит хоть вынести
в кресле в палисадник, чтобы свежим воздухом подышать.
Солнце
садилось великолепно. Наполовину его уж не было видно, и на краю запада разлилась широкая золотая полоса. Небо было совсем чистое, синее; только немногие облака, легкие и перистые, плыли вразброд, тоже пронизанные золотом. Тетенька сидела
в креслах прямо против исчезающего светила, крестилась и старческим голоском напевала: «Свете тихий…»
Сев на игуменское
кресло, Манефа ударила
в кандию, и трапеза пошла по чину, стройно, благоговейно. Обительские и сироты сидели с невозмутимым бесстрастием, пришлые христолюбцы изредка потихоньку покашливали, шептались даже меж собою, но строгий взор угощавших стариц мгновенно смирял безвременное их шептанье… Все шло тихо, благообразно, по чину… Но Богу попущающу, врагу же действующу, учинилось велие искушение…
—
Садитесь, гости дорогие,
садитесь к столику-то, любезненькие мои, — хлопотал отец Михаил, усаживая Патапа Максимыча
в широкое мягкое
кресло, обитое черной юфтью, изукрашенное гвоздиками с круглыми медными шляпками.
То к окну подойдет, то
в светлицу сходит, то на
кресло сядет; и все так порывисто, как бы со злом каким.
— Садитесь-ка, матушка, — приглашала ее Марья Гавриловна, придвигая к столу мягкое
кресло. — Утомились
в келарне-то. Покорно прошу чайку покушать, а мы уж, простите Христа ради, по чашечке, по другой пропустили, вас дожидаючи…
За ужином ел невероятно много, а затем
садился поуютнее
в кресле и, сложив на животе красные руки, глядел на танцующую или играющую молодежь благодушными глазками, пока не засыпал.