Неточные совпадения
Все мы имеем маленькую слабость немножко пощадить себя, а постараемся лучше приискать какого-нибудь ближнего, на ком
бы выместить свою досаду, например, на слуге, на чиновнике, нам подведомственном, который в пору подвернулся, на жене или, наконец, на стуле, который швырнется черт знает куда, к самым дверям, так что отлетит от него ручка и спинка:
пусть, мол, его знает, что такое гнев.
«А мне
пусть их все передерутся, — думал Хлобуев, выходя. — Афанасий Васильевич не глуп. Он дал мне это порученье, верно, обдумавши. Исполнить его — вот и все». Он стал думать о дороге, в то время, когда Муразов все еще повторял в себе: «Презагадочный для меня человек Павел Иванович Чичиков! Ведь если
бы с этакой волей и настойчивостью да на доброе дело!»
— Спутать, спутать, — и ничего больше, — отвечал философ, — ввести в это дело посторонние, другие обстоятельства, которые запутали <
бы> сюда и других, сделать сложным — и ничего больше. И там
пусть приезжий петербургский чиновник разбирает.
Пусть разбирает,
пусть его разбирает! — повторил он, смотря с необыкновенным удовольствием в глаза Чичикову, как смотрит учитель ученику, когда объясняет ему заманчивое место из русской грамматики.
— Соня, у меня сердце злое, ты это заметь: этим можно многое объяснить. Я потому и пришел, что зол. Есть такие, которые не пришли
бы. А я трус и… подлец! Но…
пусть! все это не то… Говорить теперь надо, а я начать не умею…
— Хорошо;
пусть; но, однако, как же
бы решить-то?
Уж непременно к Разумихину, хоть
бы и не два шага…
пусть выиграет заклад!..
Это вы возьмите себе, собственно себе, и
пусть это так между нами и будет, чтобы никто и не знал, что
бы там вы ни услышали.
Пусть я посватаюсь, вы что
бы мне сказали?
Позвольте вам вручить, напрасно
бы кто взялся
Другой вам услужить, зато
Куда я ни кидался!
В контору — всё взято,
К директору, — он мне приятель, —
С зарей в шестом часу, и кстати ль!
Уж с вечера никто достать не мог;
К тому, к сему, всех сбил я с ног,
И этот наконец похитил уже силой
У одного, старик он хилый,
Мне друг, известный домосед;
Пусть дома просидит в покое.
— А я, ей-богу, думал, что это сам воевода. Ай, ай, ай!.. — при этом жид покрутил головою и расставил пальцы. — Ай, какой важный вид! Ей-богу, полковник, совсем полковник! Вот еще
бы только на палец прибавить, то и полковник! Нужно
бы пана посадить на жеребца, такого скорого, как муха, да и
пусть муштрует полки!
— Хоть неживого, да довезу тебя! Не попущу, чтобы ляхи поглумились над твоей козацкою породою, на куски рвали
бы твое тело да бросали его в воду.
Пусть же хоть и будет орел высмыкать из твоего лоба очи, да
пусть же степовой наш орел, а не ляшский, не тот, что прилетает из польской земли. Хоть неживого, а довезу тебя до Украйны!
— Теперь благослови, мать, детей своих! — сказал Бульба. — Моли Бога, чтобы они воевали храбро, защищали
бы всегда честь лыцарскую, [Рыцарскую. (Прим. Н.В. Гоголя.)] чтобы стояли всегда за веру Христову, а не то —
пусть лучше пропадут, чтобы и духу их не было на свете! Подойдите, дети, к матери: молитва материнская и на воде и на земле спасает.
— То есть погасил
бы огонь и остался в темноте! Хороша жизнь! Эх, Илья! ты хоть пофилософствовал
бы немного, право! Жизнь мелькнет, как мгновение, а он лег
бы да заснул!
Пусть она будет постоянным горением! Ах, если б прожить лет двести, триста! — заключил он, — сколько
бы можно было переделать дела!
— Ну, хорошо;
пусть тебе подарили
бы еще триста тысяч, что б ты сделал? — спрашивал Штольц с сильно задетым любопытством.
— Нет, уж увольте;
пусть вот лучше Ванюша
бы написал: он чисто пишет…
У него шевельнулась странная мысль. Она смотрела на него с спокойной гордостью и твердо ждала; а ему хотелось
бы в эту минуту не гордости и твердости, а слез, страсти, охмеляющего счастья, хоть на одну минуту, а потом уже
пусть потекла
бы жизнь невозмутимого покоя!
Пусть машет, а ты все
бы таки его расспросила.
Пусть каждый возьмет в руки по улице… черт возьми, по улице — по метле! и вымели
бы всю улицу, что идет к трактиру, и вымели
бы чисто…
— Нет, почему? Но это было
бы особенно удобно для двух сестер, старых дев. Или — для молодоженов. Сядемте, — предложила она у скамьи под вишней и сделала милую гримаску: —
Пусть они там… торгуются.
Мне не спится, не лежится,
И сон меня не берет,
Я пошел
бы к Рите в гости,
Да не знаю, где она живет.
Попросил
бы товарища —
Пусть товарищ отведет,
Мой товарищ лучше, краше,
Боюсь, Риту отобьет.
— Ну,
пусть не так! — равнодушно соглашался Дмитрий, и Климу казалось, что, когда брат рассказывает даже именно так, как было, он все равно не верит в то, что говорит. Он знал множество глупых и смешных анекдотов, но рассказывал не смеясь, а как
бы даже конфузясь. Вообще в нем явилась непонятная Климу озабоченность, и людей на улицах он рассматривал таким испытующим взглядом, как будто считал необходимым понять каждого из шестидесяти тысяч жителей города.
— Это — счастливо, — говорил он, идя рядом. — А я думал: с кем
бы поболтать? О вас я не думал. Это — слишком высоко для меня. Но уж если вы —
пусть будет так!
Пусть даже половина людей погибнет, сойдет с ума, только
бы другая вылечилась от пошлой бессмысленности жизни.
— Черт с ними!
Пусть школы церковно-приходские, только
бы народ знал грамоту!
Пусть они не считают нас за старших, но они воздерживались
бы от этого по привычке, если б она у них была.
Еще
бы ничего,
пусть уже высшее лакейство, нет, какой-нибудь оборванный мальчишка, посмотреть — дрянь, который копается на заднем дворе, и тот пристанет; и начнут со всех сторон притопывать ногами.
— Свадьбу? Дал
бы я тебе свадьбу!.. Ну, да для именитого гостя… завтра вас поп и обвенчает. Черт с вами!
Пусть комиссар увидит, что значит исправность! Ну, ребята, теперь спать! Ступайте по домам!.. Сегодняшний случай припомнил мне то время, когда я… — При сих словах голова пустил обыкновенный свой важный и значительный взгляд исподлобья.
И когда придет час меры в злодействах тому человеку, подыми меня, Боже, из того провала на коне на самую высокую гору, и
пусть придет он ко мне, и брошу я его с той горы в самый глубокий провал, и все мертвецы, его деды и прадеды, где
бы ни жили при жизни, чтобы все потянулись от разных сторон земли грызть его за те муки, что он наносил им, и вечно
бы его грызли, и повеселился
бы я, глядя на его муки!
Если хочет,
пусть простит за себя,
пусть простит мучителю материнское безмерное страдание свое; но страдания своего растерзанного ребенка она не имеет права простить, не смеет простить мучителя, хотя
бы сам ребенок простил их ему!
— Любовь прошла, Митя! — начала опять Катя, — но дорого до боли мне то, что прошло. Это узнай навек. Но теперь, на одну минутку,
пусть будет то, что могло
бы быть, — с искривленною улыбкой пролепетала она, опять радостно смотря ему в глаза. — И ты теперь любишь другую, и я другого люблю, а все-таки тебя вечно буду любить, а ты меня, знал ли ты это? Слышишь, люби меня, всю твою жизнь люби! — воскликнула она с каким-то почти угрожающим дрожанием в голосе.
Пусть,
пусть, — и Боже, как
бы я был рад тому первый!
Но я уступаю,
пусть он согласился; так ведь все-таки вышло
бы тогда, что Дмитрий Карамазов убийца, прямой убийца и зачинщик, а Смердяков лишь пассивный участник, да и не участник даже, а лишь попуститель от страха и против воли, ведь суд-то это
бы уже непременно мог различить, и вот, что же мы видим?
— Стыдно, позорно было
бы не оправдать! — восклицал чиновник. —
Пусть он убил, но ведь отец и отец! И наконец, он был в таком исступлении… Он действительно мог только махнуть пестом, и тот повалился. Плохо только, что лакея тут притянули. Это просто смешной эпизод. Я
бы на месте защитника так прямо и сказал: убил, но не виновен, вот и черт с вами!
Други и учители, слышал я не раз, а теперь в последнее время еще слышнее стало о том, как у нас иереи Божии, а пуще всего сельские, жалуются слезно и повсеместно на малое свое содержание и на унижение свое и прямо заверяют, даже печатно, — читал сие сам, — что не могут они уже теперь будто
бы толковать народу Писание, ибо мало у них содержания, и если приходят уже лютеране и еретики и начинают отбивать стадо, то и
пусть отбивают, ибо мало-де у нас содержания.
«
Пусть благодетель мой умрет без меня, но по крайней мере я не буду укорять себя всю жизнь, что, может быть, мог
бы что спасти и не спас, прошел мимо, торопился в свой дом.
Она вырвалась от него из-за занавесок. Митя вышел за ней как пьяный. «Да
пусть же,
пусть, что
бы теперь ни случилось — за минуту одну весь мир отдам», — промелькнуло в его голове. Грушенька в самом деле выпила залпом еще стакан шампанского и очень вдруг охмелела. Она уселась в кресле, на прежнем месте, с блаженною улыбкой. Щеки ее запылали, губы разгорелись, сверкавшие глаза посоловели, страстный взгляд манил. Даже Калганова как будто укусило что-то за сердце, и он подошел к ней.
Пусть безумие у птичек прощения просить, но ведь и птичкам было
бы легче, и ребенку, и всякому животному около тебя, если
бы ты сам был благолепнее, чем ты есть теперь, хоть на одну каплю да было
бы.
Оно
пусть ложесна, но я
бы дозволил убить себя еще во чреве с тем, чтобы лишь на свет не происходить вовсе-с.
«И добро
бы ты, говорит, в добродетель верил:
пусть не поверят мне, для принципа иду.
Нет, не слышал; если
бы слышал, то давно
бы все понял… и другая, обиженная третьего дня, и та
пусть простит ее!
—…облегчить ее положение, — продолжал Симонсон. — Если она не хочет принять вашей помощи,
пусть она примет мою. Если
бы она согласилась, я
бы просил, чтобы меня сослали в ее место заключения. Четыре года — не вечность. Я
бы прожил подле нее и, может быть, облегчил
бы ее участь… — опять он остановился от волненья.
Пусть охладился пыл страсти, но она дружески могла проститься с ним, подтвердила
бы ему, что не мирится с бездной неизвестности впереди, с его миросозерцанием, — и они разошлись
бы, уважая друг друга.
— Ах,
пусть! скорей
бы только все удары разом!.. — шептала она.
— Ах, как бьется здесь, как больно! — шептала она, прикладывая руку к голове. — Боже, когда эта казнь кончится? Скорей
бы, скорей сказать ей все! А там, после нее —
пусть весь мир знает, смотрит!..
Ее эти взгляды Тушина обдавали ужасом. «Не узнал ли? не слыхал ли он чего? — шептала ей совесть. — Он ставит ее так высоко, думает, что она лучше всех в целом свете! Теперь она молча будет красть его уважение…» «Нет,
пусть знает и он! Пришли
бы хоть новые муки на смену этой ужасной пытке — казаться обманщицей!» — шептало в ней отчаяние.
— Нет, ты строг к себе. Другой счел
бы себя вправе, после всех этих глупых шуток над тобой… Ты их знаешь, эти записки…
Пусть с доброй целью — отрезвить тебя, пошутить — в ответ на твои шутки. — Все же — злость, смех! А ты и не шутил… Стало быть, мы, без нужды, были только злы и ничего не поняли… Глупо! глупо! Тебе было больнее, нежели мне вчера…
— Ну, уж выдумают: труд! — с досадой отозвалась Ульяна Андреевна. — Состояние есть, собой молодец: только
бы жить, а они — труд! Что это, право, скоро все на Леонтья будут похожи: тот уткнет нос в книги и знать ничего не хочет. Да
пусть его! Вы-то зачем туда же!.. Пойдемте в сад… Помните наш сад!..
— Наши! Сейчас найдем… Вы
бы пожаловали со мной, а они
пусть подождут. Вы пальто узнаете?
— Так, так, Верочка. Всякий
пусть охраняет свою независимость всеми силами, от всякого, как
бы ни любил его, как
бы ни верил ему. Удастся тебе то, что ты говоришь, или нет, не знаю, но это почти все равно: кто решился на это, тот уже почти оградил себя: он уже чувствует, что может обойтись сам собою, отказаться от чужой опоры, если нужно, и этого чувства уже почти довольно. А ведь какие мы смешные люди, Верочка! ты говоришь: «не хочу жить на твой счет», а я тебя хвалю за это. Кто же так говорит, Верочка?
Только, Вера Павловна, если уж случилось вам видеть меня в таком духе, в каком я был
бы рад быть всегда, и дошло у нас до таких откровенностей, —
пусть это будет секрет, что я не по своей охоте мрачное чудовище.