Неточные совпадения
Вдруг Жиран завыл и рванулся с такой силой, что я чуть было не упал. Я оглянулся. На опушке леса, приложив одно ухо и приподняв другое, перепрыгивал заяц.
Кровь ударила мне в голову, и я все забыл в эту минуту: закричал что-то неистовым голосом,
пустил собаку и бросился бежать. Но не успел я этого сделать, как уже стал раскаиваться: заяц присел, сделал прыжок и больше я его не видал.
Матушка ваша за мною в город посылали; мы вам
кровь пустили, сударыня; теперь извольте почивать, а дня этак через два мы вас, даст Бог, на ноги поставим».
Кровь ей
пустил, горчичники поставить велел, микстуру прописал.
Судьи, надеявшиеся на его благодарность, не удостоились получить от него ни единого приветливого слова. Он в тот же день отправился в Покровское. Дубровский между тем лежал в постеле; уездный лекарь, по счастию не совершенный невежда, успел
пустить ему
кровь, приставить пиявки и шпанские мухи. К вечеру ему стало легче, больной пришел в память. На другой день повезли его в Кистеневку, почти уже ему не принадлежащую.
Ни разу не пришло ему на мысль: а что, кабы сим благополучным людям да
кровь пустить? напротив того, наблюдая из окон дома Распоповой, как обыватели бродят, переваливаясь, по улицам, он даже задавал себе вопрос: не потому ли люди сии и благополучны, что никакого сорта законы не тревожат их?
В третьей камере слышались крики и возня. Смотритель застучал и закричал: «смирно»! Когда дверь отворили, опять все вытянулись у нар, кроме нескольких больных и двоих дерущихся, которые с изуродованными злобой лицами вцепились друг в друга, один за волосы, другой за бороду. Они только тогда
пустили друг друга, когда надзиратель подбежал к ним. У одного был в
кровь разбит нос, и текли сопли, слюни и
кровь, которые он утирал рукавом кафтана; другой обирал вырванные из бороды волосы.
— Я сначала попробовал полететь по комнате, — продолжал он, — отлично! Вы все сидите в зале, на стульях, а я, как муха, под потолок залетел. Вы на меня кричать,
пуще всех бабушка. Она даже велела Якову ткнуть меня половой щеткой, но я пробил головой окно, вылетел и взвился над рощей… Какая прелесть, какое новое, чудесное ощущение! Сердце бьется,
кровь замирает, глаза видят далеко. Я то поднимусь, то опущусь — и, когда однажды поднялся очень высоко, вдруг вижу, из-за куста, в меня целится из ружья Марк…
Не убивала бы я мужа, а ты бы не поджигал, и мы тоже были бы теперь вольные, а теперь вот сиди и жди ветра в поле, свою женушку, да
пускай вот твое сердце
кровью обливается…» Он страдает, на душе у него, по-видимому, свинец, а она пилит его и пилит; выхожу из избы, а голос ее всё слышно.
Стал лекарь на колени, вынул из кармана ящик с инструментами, одним ланцетом ловко разрезал рукав, другим
кровь пустил. Тихо потекла из ранки совсем почти черная
кровь.
В девичью вошел высокий и худой мужчина лет тридцати, до такой степени бледный, что, казалось, ему целый месяц каждый день сряду
кровь пускали. Одет он был в черный демикотоновый балахон, спускавшийся ниже колен и напоминавший покроем поповский подрясник; на ногах были туфли на босу ногу.
— Чтой-то ты, братец! — затараторила мать Платонида. — Возможное ли дело такие дела в люди
пускать?.. Матрена мне не чужая, своя тоже
кровь. Вот тебе Спас милостивый, Пресвятая Богородица Троеручица — ни едина душа словечка от меня не услышит.
Всю ночь бесчувственный Руслан
Лежал во мраке под горою.
Часы летели.
Кровь рекою
Текла из воспаленных ран.
Поутру, взор открыв туманный,
Пуская тяжкий, слабый стон,
С усильем приподнялся он,
Взглянул, поник главою бранной —
И пал недвижный, бездыханный.
Сильвий заставлял их потеть, Бруссэ
пускал им
кровь до обморока, Керри сажал их в холодные ванны, — и каждый видел пользу именно от своего способа.
Нужно прийти, вырвать его из этого темного, вонючего угла,
пустить бегать в поле, под горячее солнце, на вольный ветер, и легкие его развернутся, сердце окрепнет,
кровь станет алою и горячею.
Вот эти руки
кровь пускали из несчастных рук, налегших на собственную жизнь из-за любви, мне сдается.
За нею вышли три феи, Мареичка, Брюхачев, который мимоходом наступил на ногу одиноко сидевшему Завулонову, и попугай, который имел страсть исподтишка долбить людей в ноги и теперь мимоходом прорвал сапог и
пустил слегка
кровь Сахарову.
Дни два ему нездоровилось, на третий казалось лучше; едва переставляя ноги, он отправился в учебную залу; там он упал в обморок, его перенесли домой,
пустили ему
кровь, он пришел в себя, был в полной памяти, простился с детьми, которые молча стояли, испуганные и растерянные, около его кровати, звал их гулять и прыгать на его могилу, потом спросил портрет Вольдемара, долго с любовью смотрел на него и сказал племяннику: «Какой бы человек мог из него выйти… да, видно, старик дядя лучше знал…
Хотите, я пришлю фельдшера
пустить вам
кровь, ну, так, чайную чашечку с половинкой?
Панночка в отчаянии и говорит ему: «Сними ты с себя портрет для меня, но
пусти перед этим
кровь и дай мне несколько капель ее; я их велю положить живописцу в краски, которыми будут рисовать, и тогда портрет выйдет совершенно живой, как ты!..» Офицер, конечно, — да и кто бы из нас не готов был сделать того, когда мы для женщин жизнью жертвуем? — исполнил, что она желала…
— Я в нем уверен, — говорил старик Люберцев, — в нем наша, люберцевская
кровь. Батюшка у меня умер на службе, я — на службе умру, и он пойдет по нашим следам. Старайся, мой друг, воздерживаться от теорий, а паче всего от поэзии… ну ее! Держись фактов — это в нашем деле главное. А
пуще всего пекись об здоровье. Береги себя, друг мой, не искушайся! Ведь ты здоров?
— Я не опричник! — вскричал Серебряный, — я сам отдал бы всю
кровь мою за боярина Морозова!
Пусти меня к боярыне, честная мать,
пусти меня к ней!
Потянули мы канат,
пустили другую пару, а сами те камни, где татары спрятавшись, как роем, пулями осыпаем, но ничего им повредить не можем, потому что пули наши в камни бьют, а они, анафемы, как плюнут в пловцов, так вода
кровью замутилась, и опять те два солдатика юркнули.
Машину быстро застопорили, пароход остановился,
пустив из-под колес облако пены, красные лучи заката окровавили ее; в этой кипящей
крови, уже далеко за кормой, бултыхалось темное тело, раздавался по реке дикий крик, потрясавший душу.
Ему более нравилось видеть сестру коммунисткой, чем предводительшей, ибо он «свято верил», что самое спасительное дело для России «
пустить ей
кровь и повыдергать зубы».
— Надо ему
кровь пустить — это удар, — заметил старичок, носивший имя Панталеоне.
Она оттеняла каждое лицо и отлично выдерживала его характер,
пуская в ход свою мимику, унаследованную ею вместе с итальянскою
кровью; не щадя ни своего нежного голоса, ни своего прекрасного лица, она — когда нужно было представить либо выжившую из ума старуху, либо глупого бургомистра, — корчила самые уморительные гримасы, ежила глаза, морщила нос, картавила, пищала…
Дыма сначала послал его к чорту; но Падди
пустил ему немного
крови из носу, — тогда он сам стал совать руками, куда попало…
Пускал из руки
кровь, ставил пиявки, но пользы большой еще не вижу.
…Прихворнул, тотчас принял меры.
Пустил из левой руки
кровь и другими освежающими средствами успокоил волнение. Теперь полегче…
Его вытащили. Оська с остервенением кинулся его бить, но другие не
пустили. Спирька пришел в себя, беспомощно стоял и с удивлением глядел на свои залитые
кровью руки, и как ручейки
крови бежали с лица на нижнюю рубашку, выглядывавшую из разрывов верхней.
Кровь не капала, а бежала быстрыми ручейками. Лелька сказала...
— Сударина мачка! Не надо туда ему
пускать одному! Такой там, — ах! Мать ругайт всегда,
кровь любит смотреть, — не нада!
Говоря о колдовстве, она понижала голос до жуткого шёпота, её круглые розовые щёки и полная, налитая жиром шея бледнели, глаза почти закрывались, в словах шелестело что-то безнадёжное и покорное. Она рассказывала, как ведуны вырезывают человечий след и наговорами на нём сушат
кровь человека, как
пускают по ветру килы [Кила — грыжа — Ред.] и лихорадки на людей, загоняют под копыта лошадей гвозди, сделанные из гробовой доски, а ночью в стойло приходит мертвец, хозяин гроба, и мучает лошадь, ломая ей ноги.
От именья Оленина, где происходили описываемые нами события, до города Тулы было всего двенадцать верст. Через два-три часа лекарь прибыл, распорядился
пустить Павлу Семеновичу
кровь и приказал ничем не беспокоить убитого горем вдовца.
— Смотрю я на Трезорку, — рассказывал он потом арестантам, впрочем, долго спустя после своего визита к майору, когда уже все дело было забыто, — смотрю: лежат пес на диване, на белой подушке; и ведь вижу, что воспаление, что надоть бы
кровь пустить, и вылечился бы пес, ей-ей говорю! да думаю про себя: «А что, как не вылечу, как околеет?» «Нет, говорю, ваше высокоблагородие, поздно позвали; кабы вчера или третьего дня, в это же время, так вылечил бы пса; а теперь не могу, не вылечу…»
Фукье-Тенвиль, знаменитый прокурор революционного трибунала в эпоху террора, предлагал
пускать перед казнью осужденным
кровь, дабы, таким образом, ослаблять мужество, с которым они шли на смерть.
Изредка Праведный
пустит шип по-змеиному: «Поджигатели!» — и посмотрит не то на окошко, не то на экзаменуемого посредника; от шипа этого виноватого покоробит, как бересту на огне, но привязаться он не может, потому что Праведный сейчас и в кусты: «Это я так, на окошко вот посмотрел, так вспомнилось!» И опять обольется сердце посредника
кровью.
Задумались. Стали прикидывать, сколько у нас самородков в недрах земли скрывается: наук не знают, а
кровь пустить могут!
— Это такой человек! — кричал он, — такой человек! географии не знает, арифметики не знает, а
кровь хоть кому угодно
пустит! Самородок!
И рассказал мне, что во сне ему представилось, будто бы Толстолобов уж водворен в Стамбуле и
пускает «больному человеку»
кровь.
— Так ты говоришь, что «больному человеку»
кровь пустить надо?
Каждый знаменитый боярин и воевода пожелает быть царем русским; начнутся крамолы, восстанут новые самозванцы,
пуще прежнего польется
кровь христианская, и отечество наше, обессиленное междоусобием, не могущее противустать сильному врагу, погибнет навеки; и царствующий град, подобно святому граду Киеву, соделается достоянием иноверцев и отчиною короля свейского или врага нашего, Сигизмунда, который теперь предлагает нам сына своего в законные государи, а тогда пришлет на воеводство одного из рабов своих.
—
Пустить ей
кровь! — примолвил другой, — вспрыснуть ее холодной водой.
Глаза его заблистали, движения и речь стали тверды; казалось, что Купшин
пустил во все жилы его свежую, горячую
кровь, и если бы дали ему в это время начальство над лихим эскадроном, он славно повел бы его в атаку, в пыл битвы. Это был священный костер, на который надобно было только посыпать ладану, чтобы он загорелся.
Если попадутся его величеству эти строки,
пускай насытит он вновь жажду
крови над благородным лифляндцем, не раз проливавшим ее за него.
— Надо полагать, все это
пуще оттого,
кровь добре привалила, — продолжал Глеб, морщась и охая, — кровища-то во мне во всем ходит, добре в жилах запечаталась… оттого, выходит, надо было мне по весне метнуть; а то три года, почитай, не пущал кровь-то…
И опять он бобыль: ни жены, ни подруги!.. Там, пониже Казани, томится красавица, полная страсти, всю себя отдала ему, из-за любви пошла на душегубство… Напиши он ей слово,
пусти телеграмму — она прилетит сию минуту. Ведь
кровь заговорит же в нем, потянет снова к женской прелести, будет искать отклика душа и нарвется на потаскушку, уйдет в постыдную страсть, кончит таким падением, до какого никогда не дошел бы с Серафимой.
— Поет, прыгает… кровь-то, известное дело, играет в ней. Кто первый подвернется… Я небось вижу от себя, из своей каморки… что ни день — они ее толкают и толкают в самую-то хлябь. И все прахом пойдет. Горбунья и братца-то по миру
пустит, только бы ей властвовать. А у него, у Ивана-то Захарыча, голова-то, сами, чай, изволите видеть, не больно большой умственности.
Платонов. Да… Твой братец
кровь пускал и вечную память пел…
Друг твоего отца отрыл старинную тяжбу о землях и выиграл ее и отнял у него всё имение; я видал отца твоего перед кончиной; его седая голова неподвижная, сухая, подобная белому камню, остановила на мне пронзительный взор, где горела последняя искра жизни и ненависти… и мне она осталась в наследство; а его проклятие живо, живо и каждый год
пускает новые отрасли, и каждый год всё более окружает своею тенью семейство злодея… я не знаю, каким образом всё это сделалось… но кто, ты думаешь, кто этот нежный друг? — как, небо!.. в продолжении 17-ти лет ни один язык не шепнул ей: этот хлеб куплен ценою
крови — твоей — его
крови! и без меня, существа бедного, у которого вместо души есть одно только ненасытимое чувство мщения, без уродливого нищего, это невинное сердце билось бы для него одною благодарностью.
„
Пускай, дескать, льется
кровь моих братьев, страдают честь и благосостояние моего отечества, мне хорошо в объятиях друга, я вполне наслаждаюсь безмятежными благами“.