Неточные совпадения
Отъезда день давно просрочен,
Проходит и последний срок.
Осмотрен, вновь обит, упрочен
Забвенью брошенный возок.
Обоз обычный, три кибитки
Везут домашние пожитки,
Кастрюльки, стулья, сундуки,
Варенье
в банках, тюфяки,
Перины, клетки с петухами,
Горшки, тазы et cetera,
Ну, много всякого добра.
И вот
в избе между слугами
Поднялся шум, прощальный плач:
Ведут на двор осьмнадцать кляч...
Там выучилась ты любовников сводить,
Постой же, я тебя исправлю:
Изволь-ка
в и́збу, марш, за птицами
ходить...
— Что ты, что ты, дурак, с ума
сошел, что ли? — поспешно перебил его толстяк. — Ступай, ступай ко мне
в избу, — продолжал он, почти выталкивая изумленного мужика, — там спроси жену… она тебе чаю даст, я сейчас приду, ступай. Да небось говорят, ступай.
Орловский мужик невелик ростом, сутуловат, угрюм, глядит исподлобья, живет
в дрянных осиновых избенках,
ходит на барщину, торговлей не занимается, ест плохо, носит лапти; калужский оброчный мужик обитает
в просторных сосновых
избах, высок ростом, глядит смело и весело, лицом чист и бел, торгует маслом и дегтем и по праздникам
ходит в сапогах.
Когда солома стала загораться, она обрадовалась, пошла
в избу и привела за руку брата, Кирюшку (ему было полтора года, и он только что выучился
ходить), и сказала: «Глянь, Килюска, какую я печку вздула».
Краюха падает
в мешок, окошко захлопывается. Нищий, крестясь, идет к следующей
избе: тот же стук, те же слова и такая же краюха падает
в суму. И сколько бы ни
прошло старцев, богомольцев, убогих, калек, перед каждым отодвигается крошечное окно, каждый услышит: «Прими, Христа ради», загорелая рука не устает высовываться, краюха хлеба неизбежно падает
в каждую подставленную суму.
Он был добр и человеколюбив, лечил бедных больных и крестьян даром, сам
ходил в их конуры и
избы и оставлял деньги на лекарство, но притом был и упрям, как мул.
Достучавшись, Иван Федорович вступил
в сени и, по указанию Марьи Кондратьевны,
прошел прямо налево
в «белую
избу», занимаемую Смердяковым.
Впрочем, если бы папаша о нем и вспомнил (не мог же он
в самом деле не знать о его существовании), то и сам
сослал бы его опять
в избу, так как ребенок все же мешал бы ему
в его дебоширстве.
Они
прошли через сени, через жилую
избу хозяев и вошли
в заднюю комнатку,
в которой стояла кровать Марка. На ней лежал тоненький старый тюфяк, тощее ваточное одеяло, маленькая подушка. На полке и на столе лежало десятка два книг, на стене висели два ружья, а на единственном стуле
в беспорядке валялось несколько белья и платья.
На другой день опять она ушла с утра и вернулась вечером. Райский просто не знал, что делать от тоски и неизвестности. Он караулил ее
в саду,
в поле,
ходил по деревне, спрашивал даже у мужиков, не видали ли ее, заглядывал к ним
в избы, забыв об уговоре не следить за ней.
А у дядюшки-опекуна там,
в новом имении, я чаю, мужики
в смазных сапогах
ходят да
в красных рубашках;
избы в два этажа…
На Сяо-Кеме,
в полутора километрах от моря, жил старообрядец Иван Бортников с семьей. Надо было видеть, какой испуг произвело на них наше появление! Схватив детей, женщины убежали
в избу и заперлись на засовы. Когда мы
проходили мимо, они испуганно выглядывали
в окна и тотчас прятались, как только встречались с кем-нибудь глазами.
Пройдя еще с полкилометра, мы стали биваком на берегу реки,
в старой липовой роще.
В нем одна широкая улица, но дороги еще нет, и от
избы к
избе ходят по кочкам, по кучам глины и стружкам и прыгают через бревна, пни и канавы,
в которых застоялась коричневая вода.
В Дуэ я видел сумасшедшую, страдающую эпилепсией каторжную, которая живет
в избе своего сожителя, тоже каторжного; он
ходит за ней, как усердная сиделка, и когда я заметил ему, что, вероятно, ему тяжело жить
в одной комнате с этою женщиной, то он ответил мне весело: «Ничево-о, ваше высокоблагородие, по человечности!»
В Ново-Михайловке у одного поселенца сожительница давно уже лишилась ног и день и ночь лежит среди комнаты на лохмотьях, и он
ходит за ней, и когда я стал уверять его, что для него же было бы удобнее, если бы она лежала,
в больнице, то и он тоже заговорил о человечности.
Я
ходил из
избы в избу один; иногда сопровождал меня какой-нибудь каторжный или поселенец, бравший на себя от скуки роль проводника.
В Корсаковке вместе со мной
ходил по
избам каторжный Кисляков, довольно странный человек.
Когда я приехал
в Дербинское и потом
ходил по
избам, шел дождь, было холодно и грязно.
Поселенцы говеют, венчаются и детей крестят
в церквах, если живут близко.
В дальние селения ездят сами священники и там «постят» ссыльных и кстати уж исполняют другие требы. У о. Ираклия были «викарии»
в Верхнем Армудане и
в Мало-Тымове, каторжные Воронин и Яковенко, которые по воскресеньям читали часы. Когда о. Ираклий приезжал
в какое-нибудь селение служить, то мужик
ходил по улицам и кричал во всё горло: «Вылазь на молитву!» Где нет церквей и часовен, там служат
в казармах или
избах.
Когда я
в Палеве
ходил по
избам, за мной неотступно следовал надзиратель из поселенцев, родом пскович. Помнится, я спросил у него: среда сегодня или четверг? Он ответил...
Это высокий, худощавый человек, благообразный, с большою бородой. Он служит писарем
в полицейском управлении и потому
ходит в вольном платье. Трудолюбив и очень вежлив, и, судя по выражению, весь ушел
в себя и замкнулся. Я был у него на квартире, но не застал его дома. Занимает он
в избе небольшую комнату; у него аккуратная чистая постель, покрытая красным шерстяным одеялом, а около постели на стене
в рамочке портрет какой-то дамы, вероятно, жены.
Писарь сделал Вахрушке выразительный знак, и неизвестный человек исчез
в дверях волости. Мужики все время стояли без шапок, даже когда дроги исчезли, подняв облако пыли. Они постояли еще несколько времени, погалдели и разбрелись по домам, благо уже солнце закатилось и с реки потянуло сыростью. Кое-где
в избах мелькали огоньки. С ревом и блеяньем
прошло стадо, возвращавшееся с поля. Трудовой крестьянский день кончался.
Они
прошли в новую заднюю
избу, где за столом сидел какой-то низенький, черный, как жук, старик. Спиридон сделал ему головой какой-то знак, и старик вышел. Галактиону показалось, что он где-то его видел, но где — не мог припомнить.
В эти дни у Василья Борисыча женины побои немного зажили, и начал он
ходить не только по
избе в подклети, но и по двору, выходя, однако, наружу только по ночам, чтобы, грехом, с женой не столкнуться где.
В полусорочины Герасим Силыч отправил
в доме канон за единоумершего, потом все
сходили на кладбище помолиться на могилке усопшего, а после того
в работных
избах ставлены были поминальные столы для рабочих и для нищей братии, а кроме того, всякий, кому была охота, невозбранно приходил поминать покойника.
— Ведите под навес коней, — сказала она, — а
в избу-то вот направо будет крыльцо. Уж не поропщите на нас, с лучиной-то на дворе
ходить в такую непогодь опасаемся, а фонарика, по недостаткам, у нас не случилось.
Проходя в свою боковушу чрез Пантелееву
избу, он услыхал стоны, взглянул на печь, там Василий Борисыч лежит.
— Исправник и становой не один раз наказывали, чтобы
в каждой деревне караулам быть, только их николи не бывает, — отвечал Асаф. — Дойдет до тебя черед, с вечера
пройдешь взад да вперед по улице, постучишь палкой по клетям да по амбарам, да и
в избу на боковую. Нет, на этот счет у нас слабовато.
Настоящая гульба, впрочем, идет не на улице, а
в избах, где не
сходит со столов всякого рода угощение, подкрепляемое водкой и домашней брагой.
В особенности чествуют старосту Федота, которого под руки, совсем пьяного, водят из дома
в дом. Вообще все поголовно пьяны, даже пастух распустил сельское стадо, которое забрело на господский красный двор, и конюха то и дело убирают скотину на конный двор.
Ни о чем не думая, ни о чем не помышляя, сам после не помнил, как
сошел Василий Борисыч с игуменьина крыльца. Тихонько, чуть слышно, останавливаясь на каждом шагу,
прошел он к часовне и сел на широких ступенях паперти. Все уже спало
в обители, лишь
в работницкой
избе на конном дворе светился огонек да
в келейных стаях там и сям мерцали лампадки. То обительские трудники, убрав коней и задав им корму, сидели за ужином, да благочестивые матери, стоя перед иконами, справляли келейное правило.
А
ходил еще
в ту пору по Манефиной обители конюх Дементий. Выпустив лошадей
в лес на ночное,
проходил он
в свою работницкую
избу ближним путем — через обитель мимо часовни. Идет возле высокой паперти, слышит под нею страстный шепот и чьи-то млеющие речи… Остановился Дементий и облизнулся… Один голос знакомым ему показался. Прислушался конюх, плюнул и тихими, неслышными шагами пошел
в свое место.
К быту крепостных крестьян я
в оба приезда на вакации и впоследствии,
в наезды из Дерпта, достаточно присматривался,
ходил по
избам, ездил на работы, много расспрашивал и старых дворовых, и старост, и баб. Когда дошел
в Дерпте до пятого курса медицинского факультета, то лечил и мужиков и дворовых.
Все там было свое как-то: нажгут дома, на происшествие поедешь, лошадки фыркают, обдавая тонким облаком взметенного снега, ночь
в избе, на соломе, спор с исправником, курьезные извороты прикосновенных к делу крестьян, или езда теплою вешнею ночью, проталины, жаворонки так и замирают, рея
в воздухе, или, наконец, еще позже, едешь и думаешь… тарантасик подкидывает, а поле как посеребренное, и по нем
ходят то тяжелые драхвы, то стальнокрылые стрепеты…
Дома — мать с пьяницей-отцом, с полуидиотом-сыном и с четырьмя малолетними девчонками; землю у них насильно и несправедливо отобрал мир; все ютятся где-то
в выморочной
избе из милости того же мира; старшие работают у чужих людей, младшие
ходят побираться.
Старуха Арина поспешила запереть весь свой домишко изнутри, но не
прошло и пяти минут, как перед ее
избой снова показалась Маланья и уже
в сопровождении своего старого родителя, который явился босиком и
в совершенно разорванной рубахе.
— Здесь уж все поубрали! — проговорил он, возвращаясь из голбца, и с той же зажженной лучиной перешел
в другую
избу, и там прямо
прошел в голбец, где нашел почти то же самое — с тою только разницею, что яйца были перебиты
в квасу и там распущены.
Ванька пошел, но и книгу захватил с собою. Ночью он всегда с большим неудовольствием
ходил из комнат во флигель длинным и темным двором.
В избу к Симонову он вошел, по обыкновению, с сердитым и недовольным лицом.
А Добров
ходил между тем по разным
избам и, везде выпивая, кричал на всю улицу каким-то уж нечленораздельным голосом. На другой день его нашли
в одном ручье мертвым; сначала его видели ехавшим с Александром Ивановичем
в коляске и целовавшимся с ним, потом он брел через одно селение уже один-одинехонек и мертвецки пьяный и, наконец, очутился
в бочаге.
На мосту ей попались Пашка Горбатый, шустрый мальчик, и Илюшка Рачитель, — это были закадычные друзья. Они
ходили вместе
в школу, а потом бегали
в лес, затевали разные игры и баловались. Огороды избенки Рачителя и горбатовской
избы были рядом, что и связывало ребят: вышел Пашка
в огород, а уж Илюшка сидит на прясле, или наоборот. Старая Ганна пристально посмотрела на будущего мужа своей ненаглядной Федорки и даже остановилась: проворный парнишка будет, ежели бы не семья ихняя.
Вот и Кержацкий конец. Много
изб стояло еще заколоченными. Груздев
прошел мимо двора брательников Гущиных, миновал
избу Никитича и не без волнения подошел к избушке мастерицы Таисьи. Он постучал
в оконце и помолитвовался: «Господи Исусе Христе, помилуй нас!» — «Аминь!» — ответил женский голос из избушки. Груздев больше всего боялся, что не застанет мастерицы дома, и теперь облегченно вздохнул. Выглянув
в окошко, Таисья узнала гостя и бросилась навстречу.
Пашка старался усвоить грубый тон Илюшки, которому вообще подражал во всем, — Илюшка был старше его и везде лез
в первую голову. Из
избы ребята
прошли в огород, где и спрятались за худою баней, — отсюда через прясло было отлично видно, как Тит поедет на покос.
Так
прошла вся ночь. Таисья то и дело уходила справляться
в избу Егора, как здоровье бабушки Василисы. Петр Елисеич дремал
в кресле у себя
в кабинете. Под самое утро Таисья тихонько разбудила его.
Извозчики подвезли их прямо к большой
избе в четыре окна и с жилыми пристройками на дворе. Проснувшийся Степан Трофимович поспешил войти и прямо
прошел во вторую, самую просторную и лучшую комнату дома. Заспанное лицо его приняло самое хлопотливое выражение. Он тотчас же объяснил хозяйке, высокой и плотной бабе, лет сорока, очень черноволосой и чуть не с усами, что требует для себя всю комнату «и чтобы комнату затворить и никого более сюда не впускать, parce que nous avons а parler».
Помню: сидим мы все
в тесной
избе; папиросы мои давно вышли, курим мы махорку из трубок, волнами
ходит синий, едкий дым, керосинка на столе коптит и чадит. Мы еще и еще выпиваем и поем песни. По соломенной крыше шуршит дождь, за лесом вспыхивают синие молнии,
в оконце тянет влажностью. На печи сидит лесникова старуха и усталыми глазами смотрит Мимо нас.
Ходят еще
в народе предания о славе, роскоши и жестокости грозного царя, поются еще кое-где песни про осуждение на смерть царевича, про нашествия татар на Москву и про покорение Сибири Ермаком Тимофеевичем, которого изображения, вероятно, несходные, можно видеть доселе почти во всех
избах сибирских; но
в этих преданиях, песнях и рассказах — правда мешается с вымыслом, и они дают действительным событиям колеблющиеся очертания, показывая их как будто сквозь туман и дозволяя воображению восстановлять по произволу эти неясные образы.
Прошло дня четыре. Морозов сидел
в брусяной
избе за дубовым столом. На столе лежала разогнутая книга, оболоченная червчатым бархатом, с серебряными застежками и жуками. Но боярин думал не о чтении. Глаза его скользили над пестрыми заголовками и узорными травами страницы, а воображение бродило от жениной светлицы к садовой ограде.
Правила были следующие: 1) оставить все чины вне дверей, равномерно как и шляпы, а наипаче шпаги; 2) местничество и спесь оставить тоже у дверей; 3) быть веселым, однако ничего не портить, не ломать, не грызть; 4) садиться, стоять,
ходить, как заблагорассудится, не смотря ни на кого; 5) говорить умеренно и не очень громко, дабы у прочих головы не заболели; 6) спорить без сердца и горячности; 7) не вздыхать и не зевать; 8) во всяких затеях другим не препятствовать; 9) кушать сладко и вкусно, а пить с умеренностью, дабы всякий мог найти свои ноги для выхода из дверей; 10) сору из
избы не выносить, а что войдет
в одно ухо, то бы вышло
в другое прежде, нежели выступит из дверей.
Петра Михайлыча знали не только
в городе и уезде, но, я думаю, и
в половине губернии: каждый день, часов
в семь утра, он выходил из дома за припасами на рынок и имел, при этом случае, привычку поговорить со встречным и поперечным.
Проходя, например, мимо полуразвалившегося домишка соседки-мещанки,
в котором из волокового окна [Волоковое окно — маленькое задвижное оконце, прорубавшееся
в избах старинной постройки
в боковых стенах.] выглядывала голова хозяйки, повязанная платком, он говорил...
и все им подтягивают да на Грушу смотрят, и я смотрю да подтягиваю: «ты восчувствуй!» А потом цыгане как хватят: «
Ходи,
изба,
ходи, печь; хозяину негде лечь» — и вдруг все
в пляс пошли…
В опустелых
избах остались только те, кто
ходить не мог. Здесь темень; только изредка можно было слышать дряхлый кашель недвижимой старухи да безнадежный плач понапрасно надрывавших себя грудных детей, покинутых без присмотра
в лубочных зыбках.