Неточные совпадения
Под окном, в толпе народа, стоял Грушницкий,
прижав лицо к стеклу и не спуская глаз с своей богини; она, проходя мимо, едва приметно кивнула ему
головой.
Он стал на колени возле кровати, приподнял ее
голову с подушки и
прижал свои губы к ее холодеющим губам; она крепко обвила его шею дрожащими руками, будто в этом поцелуе хотела передать ему свою душу…
Толпа голодных рыцарей подставляла наподхват свои шапки, и какой-нибудь высокий шляхтич, высунувшийся из толпы своею
головою, в полинялом красном кунтуше с почерневшими золотыми шнурками, хватал первый с помощию длинных рук, целовал полученную добычу,
прижимал ее к сердцу и потом клал в рот.
— Обломовщина! — прошептал он, потом взял ее руку, хотел поцеловать, но не мог, только
прижал крепко к губам, и горячие слезы закапали ей на пальцы. Не поднимая
головы, не показывая ей лица, он обернулся и пошел.
После этого я очень долго, стоя перед зеркалом, причесывал свою обильно напомаженную
голову; но, сколько ни старался, я никак не мог пригладить вихры на макушке: как только я, желая испытать их послушание, переставал
прижимать их щеткой, они поднимались и торчали в разные стороны, придавая моему лицу самое смешное выражение.
Склонив свою чернокурчавую
голову, она
прижала лоб к холодной лейке, стоявшей на перилах, и обеими своими прекрасными руками, со столь знакомыми ему кольцами, придерживала лейку.
Кочегар остановился, но расстояние между ним и рабочими увеличивалось, он стоял в позе кулачного бойца, ожидающего противника, левую руку
прижимая ко груди, правую, с шапкой, вытянув вперед. Но рука упала, он покачнулся, шагнул вперед и тоже упал грудью на снег, упал не сгибаясь, как доска, и тут, приподняв
голову, ударяя шапкой по снегу, нечеловечески сильно заревел, посунулся вперед, вытянул ноги и зарыл лицо в снег.
У него немножко шумело в
голове и возникало желание заявить о себе; он шагал по комнате, прислушиваясь, присматриваясь к людям, и находил почти во всех забавное: вот Марина, почти
прижав к стене светловолосого, носатого юношу, говорит ему...
Выгибая грудь, он
прижимал к ней кулак, выпрямлялся, возводя глаза в сизый дым над его
головою, и молчал, точно вслушиваясь в шорох приглушенных голосов, в тяжелые вздохи и кашель.
Это было глупо, смешно и унизительно. Этого он не мог ожидать, даже не мог бы вообразить, что Дуняша или какая-то другая женщина заговорит с ним в таком тоне. Оглушенный, точно его ударили по
голове чем-то мягким, но тяжелым, он попытался освободиться из ее крепких рук, но она, сопротивляясь,
прижала его еще сильней и горячо шептала в ухо ему...
Кольцеобразное, сероватое месиво вскипало все яростнее; люди совершенно утратили человекоподобные формы, даже
головы были почти неразличимы на этом облачном кольце, и казалось, что вихревое движение то приподнимает его в воздух, к мутненькому свету, то
прижимает к темной массе под ногами людей.
Макаров поднял фуражку, положил ее на колено и
прижал локтем и снова опустил
голову, додумывая что-то.
Размахивая тонкими руками,
прижимая их ко впалой груди, он держал
голову так странно, точно его, когда-то, сильно ударили в подбородок, с той поры он, невольно взмахнув
головой, уже не может опустить ее и навсегда принужден смотреть вверх.
Прейс молча и утвердительно кивал
головою, а Змиев говорил,
прижимая руки к груди...
Он уже начал истерически вскрикивать,
прижал кулаки к груди и все наклонялся вперед, как бы готовясь ударить
головой в живот ветеринара, а тот, закинув
голову, выгнув щетинистый кадык, — хохотал, круглый рот его выбрасывал оглушительные, звонкие...
В кухне на полу, пред большим тазом, сидел
голый Диомидов,
прижав левую руку ко груди, поддерживая ее правой. С мокрых волос его текла вода, и казалось, что он тает, разлагается. Его очень белая кожа была выпачкана калом, покрыта синяками, изорвана ссадинами. Неверным жестом правой руки он зачерпнул горсть воды, плеснул ее на лицо себе, на опухший глаз; вода потекла по груди, не смывая с нее темных пятен.
Он ожидал увидеть глаза черные, строгие или по крайней мере угрюмые, а при таких почти бесцветных глазах борода ротмистра казалась крашеной и как будто увеличивала благодушие его, опрощала все окружающее. За спиною ротмистра, выше
головы его, на черном треугольнике — бородатое, широкое лицо Александра Третьего, над узенькой, оклеенной обоями дверью — большая фотография лысого, усатого человека в орденах, на столе,
прижимая бумаги Клима, — толстая книга Сенкевича «Огнем и мечом».
Клим приподнял
голову ее, положил себе на грудь и крепко
прижал рукою. Ему не хотелось видеть ее глаза, было неловко, стесняло сознание вины пред этим странно горячим телом. Она лежала на боку, маленькие, жидкие груди ее некрасиво свешивались обе в одну сторону.
Она
прижала его
голову к своей груди, крепко поцеловала ее и положила на нее руку.
Бабушка молча слушала рыдания и платком стирала ее слезы, не мешая плакать и только
прижимая ее
голову к своей груди и осыпая поцелуями.
Он не отводил глаз от ее профиля, у него закружилась
голова… Румяные и жаркие щеки ее запылали ярче и жгли ему лицо. Она поцеловала его, он отдал поцелуй. Она
прижала его крепче, прошептала чуть слышно...
—
Прижмите руку к моей
голове, — говорила она кротко, — видите, какой жар… Не сердитесь на меня, будьте снисходительны к бедной сестре! Это все пройдет… Доктор говорит, что у женщин часто бывают припадки… Мне самой гадко и стыдно, что я так слаба…
— Про лошадь узнать было труднее. Калека так же, как и ты, из двадцати лошадей сейчас же указал на лошадь. Да я не для того приводил вас обоих в конюшню, чтобы видеть, узнаете ли вы лошадь, а для того, чтобы видеть — кого из вас двоих узнает лошадь. Когда ты подошел к ней, она обернула
голову, потянулась к тебе; а когда калека тронул ее, она
прижала уши и подняла ногу. По этому я узнал, что ты настоящий хозяин лошади.
Один раз его пускали на медведя, и он вцепился медведю в ухо и повис, как пиявка. Медведь бил его лапами,
прижимал к себе, кидал из стороны в сторону, но не мог оторвать и повалился на
голову, чтобы раздавить Бульку; но Булька до тех пор на нем держался, пока его не отлили холодной водой.
Я молча взял ее руку, слабую, горячую руку;
голова ее, как отяжелевший венчик, страдательно повинуясь какой-то силе, склонилась на мою грудь, она
прижала свой лоб и мгновенно исчезла.
Стонал и всхлипывал дед, ворчала бабушка, потом хлопнула дверь, стало тихо и жутко. Вспомнив, зачем меня послали, я зачерпнул медным ковшом воды, вышел в сени — из передней половины явился часовых дел мастер, нагнув
голову, гладя рукою меховую шапку и крякая. Бабушка,
прижав руки к животу, кланялась в спину ему и говорила тихонько...
Приподнял он
голову,
прижал уши, осклабился и прямо ко мне.
— Ну, теперь что с ним прикажете делать? — воскликнула Лизавета Прокофьевна, подскочила к нему, схватила его
голову и крепко-накрепко
прижала к своей груди. Он рыдал конвульсивно. — Ну-ну-ну! Ну, не плачь же, ну, довольно, ты добрый мальчик, тебя бог простит, по невежеству твоему; ну, довольно, будь мужествен… к тому же и стыдно тебе будет…
— Ах ты, Петенька, мой Петенька! Ах ты, бедненький мой! — тихо, в порыве безотрадного горя, безнадежного отчаянья заговорила она,
прижимая к груди
голову Петра Степаныча. — Кто-то тебя после меня приласкает, кто-то тебя приголубит, кто-то другом тебя назовет?
И она обвилась вокруг него, положила руки на шею, а
голову прижала к его груди. Так они помолчали несколько секунд.
— Не так, не так! — во всю мочь гаркнул Самоквасов и, схватив Фленушку за
голову, изо всей силы
прижал ее губы к своим.
— Ах, Фленушка, Фленушка! — вскликнула Манефа, горячо
прижав к груди своей
голову девушки. И слезы, давно не струившиеся из очей старицы, окропили бледное лицо Фленушки.
— Ах, Фленушка, Фленушка!.. Милое ты мое сокровище, — слабым голосом сказала Манефа,
прижимая к груди своей
голову девушки. — Как бы знала ты, что у меня на сердце.
Сильней и сильней рыдала Фленушка на плече Манефы, крепче и крепче
прижимала к себе игуменья ее
голову.
Много и горько плакала мать над дочерью, не коря ее, не браня, не попрекая. Молча лила она тихие, но жгучие слезы,
прижав к груди своей победную
голову Матренушки… Что делать?.. Дело непоправимое!..
Как выскочит Фленушка, хотела за своих вступиться, но Патап Максимыч так поглядел на нее, что та, ровно язык отморозивши,
прижала хвост да смиренным делом назад… Зато оправившийся от смущенья Василий Борисыч возревновал ревностью. Смиренно поникнув
головою, тихим медоточным гласом обратился он к хозяину...
Она
прижала его к сердцу и горько заплакала. Она целовала его в
голову, в щеки, в глаза.
Маргарита Дмитриевна инстинктивно зажала ей ладонью рот и с неестественной силой
прижала ей
голову к подушке.
Они замолчали. На небе дрожащими зелеными точечками загорались первые звезды. Справа едва-едва доносились голоса, смех и чье-то пение. Остальная часть рощи, погруженная в мягкий мрак, была полна священной, задумчивой тишиной. Костра отсюда не было видно, но изредка по вершинам ближайших дубов, точно отблеск дальней зарницы, мгновенно пробегал красный трепещущий свет. Шурочка тихо гладила
голову и лицо Ромашова; когда же он находил губами ее руку, она сама
прижимала ладонь к его рту.
Сусанна, столь склонная подпадать впечатлению религиозных служб, вся погрузилась в благоговение и молитву и ничего не видела, что около нее происходит; но Егор Егорыч, проходя от старосты церковного на мужскую половину, сейчас заметил, что там, превышая всех на целую почти
голову, рисовался капитан Зверев в полной парадной форме и с бакенбардами, необыкновенно плотно прилегшими к его щекам: ради этой цели капитан обыкновенно каждую ночь завязывал свои щеки косынкой, которая и
прижимала его бакенбарды, что, впрочем, тогда делали почти все франтоватые пехотинцы.
Женщины в фартуках всплескивали руками и щебетали скоро-скоро подобострастными и испуганными голосами. Красноносая девица кричала с трагическими жестами что-то очень внушительное, но совершенно непонятное, очевидно, на иностранном языке. Рассудительным басом уговаривал мальчика господин в золотых очках; при этом он наклонял
голову то на один, то на другой бок и степенно разводил руками. А красивая дама томно стонала,
прижимая тонкий кружевной платок к глазам.
Она обхватила руками его
голову, крепко
прижала к своему сердцу, целовала его в губы, в лоб, в глаза и шептала в каком-то исступлении.
В
голове его мелькнула одна удивительно красивая мысль: когда приедет Петруша, вдруг благородно выложить на стол самый высший maximum цены, то есть даже пятнадцать тысяч, без малейшего намека на высылавшиеся до сих пор суммы, и крепко-крепко, со слезами,
прижать к груди се cher fils, [этого дорогого сына (фр.).] чем и покончить все счеты.
Варвара Петровна приподняла немного
голову, с болезненным видом
прижимая пальцы правой руки к правому виску и видимо ощущая в нем сильную боль (tic douloureux [болезненный тик (фр.).]).
Вспомнил он свое детство, свою мать, вспомнил, как она умирала, как поднесли его к ней и как она,
прижимая его
голову к своей груди, начала было слабо голосить над ним, да взглянула на Глафиру Петровну — и умолкла.
— Не тронь ты меня! — тоскливо крикнула она,
прижимая его
голову к своей груди. — Не говори ничего! Господь с тобой, — твоя жизнь — твое дело! Но — не задевай сердца! Разве может мать не жалеть? Не может… Всех жалко мне! Все вы — родные, все — достойные! И кто пожалеет вас, кроме меня?.. Ты идешь, за тобой — другие, все бросили, пошли… Паша!
"В Москве и без пачпорта примут, или чистый добудут, — говорил он себе, — только на заработке
прижмут. Ну, да одна
голова не бедна! И как это я, дурак, не догадался, что она гулящая? один в целом городе не знал… именно несуразный!"
Неминуемый толчок от выстрела только
прижмет приклад к плечу, и скула охотника, следственно и
голова не почувствуют никакого сотрясения, неприятного и даже болезненного, если стреляешь много.
Личнику Евгению Ситанову удалось ошеломить взбесившегося буяна ударом табурета по
голове. Казак сел на пол, его тотчас опрокинули и связали полотенцами, он стал грызть и рвать их зубами зверя. Тогда взбесился Евгений — вскочил на стол и,
прижав локти к бокам, приготовился прыгнуть на казака; высокий, жилистый, он неизбежно раздавил бы своим прыжком грудную клетку Капендюхина, но в эту минуту около него появился Ларионыч в пальто и шапке, погрозил пальцем Ситанову и сказал мастерам, тихо и деловито...
Подозеров нагнулся и с чувством поцеловал обе руки Александры Ивановны. Она сделала было движение, чтобы поцеловать его в
голову, но тотчас отпрянула и выпрямилась. Пред нею стояла бледная Вера и положила обе свои руки на
голову Подозерова, крепко
прижала его лицо к коленам мачехи и вдруг тихо перекрестила, закрыла ладонью глаза и засмеялась.