Неточные совпадения
— И все бы поехали туда, еслиб это
было так же принято, как
опера, — подхватила княгиня Мягкая.
— Что ж вы не приехали обедать? — сказала она ему. — Удивляюсь этому ясновиденью влюбленных, — прибавила она с улыбкой, так, чтоб он один слышал: — она не
была. Но приезжайте после
оперы.
Алексей Александрович после встречи у себя на крыльце с Вронским поехал, как и намерен
был, в итальянскую
оперу.
— Ах, можно ли так подкрадываться? Как вы меня испугали, — отвечала она. — Не говорите, пожалуйста, со мной про
оперу, вы ничего не понимаете в музыке. Лучше я спущусь до вас и
буду говорить с вами про ваши майолики и гравюры. Ну, какое там сокровище купили вы недавно на толкучке?
Я ее крепко обнял, и так мы оставались долго. Наконец губы наши сблизились и слились в жаркий, упоительный поцелуй; ее руки
были холодны как лед, голова горела. Тут между нами начался один из тех разговоров, которые на бумаге не имеют смысла, которых повторить нельзя и нельзя даже запомнить: значение звуков заменяет и дополняет значение слов, как в итальянской
опере.
Самгин, насыщаясь и внимательно слушая, видел вдали, за стволами деревьев, медленное движение бесконечной вереницы экипажей, в них яркие фигуры нарядных женщин, рядом с ними покачивались всадники на красивых лошадях; над мелким кустарником в сизоватом воздухе плыли головы пешеходов в соломенных шляпах, в котелках, где-то далеко оркестр отчетливо играл «Кармен»; веселая задорная музыка очень гармонировала с гулом голосов, все
было приятно пестро, но не резко, все празднично и красиво, как хорошо поставленная
опера.
—
Есть лишний билет в
оперу — идешь? Я взял для себя, но не могу идти, идут Марина и Кутузов.
Вход — бесплатный, но публика плохо посещает сарайчик, даже и в те дни, когда там
поет хор
оперы Мамонтова.
Говорил он так, что
было ясно: думает не о том, что говорит. Самгин присмотрелся к его круглому лицу с бородавкой над правой бровью и подумал, что с таким лицом артисты в
опере «Борис Годунов»
поют роль Дмитрия.
Остальной день подбавил сумасшествия. Ольга
была весела,
пела, и потом еще
пели в
опере, потом он
пил у них чай, и за чаем шел такой задушевный, искренний разговор между ним, теткой, бароном и Ольгой, что Обломов чувствовал себя совершенно членом этого маленького семейства. Полно жить одиноко:
есть у него теперь угол; он крепко намотал свою жизнь;
есть у него свет и тепло — как хорошо жить с этим!
Вот
опера будет, я абонируюсь.
«Ах, скорей бы кончить да сидеть с ней рядом, не таскаться такую даль сюда! — думал он. — А то после такого лета да еще видеться урывками, украдкой, играть роль влюбленного мальчика… Правду сказать, я бы сегодня не поехал в театр, если б уж
был женат: шестой раз слышу эту
оперу…»
— Господи, так в
оперу нельзя ли сбегать… да нет, нельзя! Так что ж теперь с стариком
будет? Ведь он, пожалуй, ночью помрет!
— Да нельзя, нельзя, дурачок! То-то вот и
есть! Ах, что делать! Ах, тошно мне! — заметалась она опять, захватив, однако, рукою плед. — Э-эх, кабы ты раньше четырьмя часами пришел, а теперь — восьмой, и она еще давеча к Пелищевым обедать отправилась, а потом с ними в
оперу.
Может
быть, вы удовольствуетесь этим и не пойдете сами в лабиринт этих имен: когда вам? того гляди, пропадет впечатление от вчерашней
оперы.
Памятник Деметти в виде часовни, с ангелом наверху; когда-то в С.
была проездом итальянская
опера, одна из певиц умерла, ее похоронили и поставили этот памятник. В городе уже никто не помнил о ней, но лампадка над входом отражала лунный свет и, казалось, горела.
Соловцов
был тот самый Жан, который тогда, перед сватовством Сторешникова, после
оперы, ужинал с ним, Сержем и Жюли.
— Изволь, мой милый. Мне снялось, что я скучаю оттого, что не поехала в
оперу, что я думаю о ней, о Бозио; ко мне пришла какая-то женщина, которую я сначала приняла за Бозио и которая все пряталась от меня; она заставила меня читать мой дневник; там
было написано все только о том, как мы с тобою любим друг друга, а когда она дотрогивалась рукою до страниц, на них показывались новые слова, говорившие, что я не люблю тебя.
Вот она и читает на своей кроватке, только книга опускается от глаз, и думается Вере Павловне: «Что это, в последнее время стало мне несколько скучно иногда? или это не скучно, а так? да, это не скучно, а только я вспомнила, что ныне я хотела ехать в
оперу, да этот Кирсанов, такой невнимательный, поздно поехал за билетом: будто не знает, что, когда
поет Бозио, то нельзя в 11 часов достать билетов в 2 рубля.
На другой день, когда ехали в
оперу в извозничьей карете (это ведь дешевле, чем два извозчика), между другим разговором сказали несколько слов и о Мерцаловых, у которых
были накануне, похвалили их согласную жизнь, заметили, что это редкость; это говорили все, в том числе Кирсанов сказал: «да, в Мерцалове очень хорошо и то, что жена может свободно раскрывать ему свою душу», только и сказал Кирсанов, каждый из них троих думал сказать то же самое, но случилось сказать Кирсанову, однако, зачем он сказал это?
Разве только вообще сказать, что та перемена, которая началась в характере вечера Веры Павловны от возобновления знакомства с Кирсановым на Васильевском острове, совершенно развилась теперь, что теперь Кирсановы составляют центр уже довольно большого числа семейств, все молодых семейств, живущих так же ладно и счастливо, как они, и точно таких же по своим понятиям, как они, и что музыка и пенье,
опера и поэзия, всякие — гулянья и танцы наполняют все свободные вечера каждого из этих семейств, потому что каждый вечер
есть какое-нибудь сборище у того или другого семейства или какое-нибудь другое устройство вечера для разных желающих.
Между тем как очень спокойно могли бы вы все трое жить по-прежнему, как жили за год, или как-нибудь переместиться всем на одну квартиру, или иначе переместиться, или как бы там пришлось, только совершенно без всякого расстройства и по-прежнему
пить чай втроем, и по-прежнему ездить в
оперу втроем.
Но пока итальянской
оперы для всего города нет, можно лишь некоторым, особенно усердным меломанам пробавляться кое-какими концертами, пока 2–я часть «Мертвых душ» не
была напечатана для всей публики, только немногие, особенно усердные любители Гоголя изготовляли, не жалея труда, каждый для себя, рукописные экземпляры ее.
Вместе с преподаванием, устраивались и развлечения. Бывали вечера, бывали загородные прогулки: сначала изредка, потом, когда
было уже побольше денег, то и чаще; брали ложи в театре. На третью зиму
было абонировано десять мест в боковых местах итальянской
оперы.
Почему, например, когда они, возвращаясь от Мерцаловых, условливались на другой день ехать в
оперу на «Пуритан» и когда Вера Павловна сказала мужу: «Миленький мой, ты не любишь этой
оперы, ты
будешь скучать, я поеду с Александром Матвеичем: ведь ему всякая
опера наслажденье; кажется, если бы я или ты написали
оперу, он и ту стал бы слушать», почему Кирсанов не поддержал мнения Веры Павловны, не сказал, что «в самом деле, Дмитрий, я не возьму тебе билета», почему это?
— Ты дурно поступаешь со мною, Дмитрий. Я не могу не исполнить твоей просьбы. Но, в свою очередь, я налагаю на тебя одно условие. Я
буду бывать у вас; но, если я отправлюсь из твоего дома не один, ты обязан сопровождать меня повсюду, и чтоб я не имел надобности звать тебя, — слышишь? — сам ты, без моего зова. Без тебя я никуда ни шагу, ни в
оперу, ни к кому из знакомых, никуда.
Нет, вперед лучше
буду просить «миленького» брать билеты и в
оперу ездить
буду с миленьким: миленький никогда этого не сделает, чтоб я осталась без билета, а ездить со мною он всегда
будет рад, ведь он у меня такой милый, мой миленький.
Деревенька эта недалеко от Муртенского озера, возле которого
был разбит и убит Карл Смелый, несчастная смерть и имя которого так ловко послужили австрийской ценсуре (а потом и петербургской) для замены имени Вильгельма Телля в россиниевской
опере.
«Что вы подобное учение
опираете на православную церковь, это я еще понимаю: она всегда
была опорою кнута и угодницей деспотизма; но Христа-то зачем вы примешали тут?..
В первый же день своего прибытия, при разговоре об
опере «Юдифь», она спросила: в самом ли деле
было такое происшествие или это фантазия? и с тех пор не уставала утешать серьезно начитанных гражданок самыми непостижимыми вопросами.
В другой раз мне пришлось
петь в
опере дуэт с одним великим артистом…
— Он именно остановился на той границе, которой требует музыка, потому что не ушел, как это бывает в большей части
опер, в небо, то
есть в бессмыслицу, и не представляет чересчур уж близкой нам действительности.
— Не знаю, можно ли на пассивных страстях строить драмы или нет — это еще спор! Но знаю только одно, что
опера Глинки и по сюжету и по музыке
есть высочайшее и народнейшее произведение.
— Совершенно справедливо! — воскликнул Вихров. — И, кроме того, я вполне убежден, что из жизни, например, первобытных христиан, действовавших чисто уж из пассивной страсти, могут
быть написаны и превосходные
оперы и превосходные драмы.
— Драма, представленная на сцене, — продолжал Павел, —
есть венец всех искусств; в нее входят и эпос, и лира, и живопись, и пластика, а в
опере наконец и музыка — в самых высших своих проявлениях.
Я
был утром в итальянской
опере, как вдруг, словно электрическая искра, всю публику пронизала весть: министерство Гизо пало.
Если вы нынешнюю уездную барышню спросите, любит ли она музыку, она скажет: «да» и сыграет вам две — три польки; другая, пожалуй, пропоет из «Нормы» [«Норма» —
опера итальянского композитора Винченцо Беллини (1801—1835).], но если вы попросите
спеть и сыграть какую-нибудь русскую песню или романс, не совсем новый, но который вам нравился бы по своей задушевности, на это вам сделают гримасу и встанут из-за рояля.
Петр Николаевич Трубнов, флигель-адъютант, и так далее;
был даже какой-то испанский гранд Auto de Salvigo [Ауто де Сальвиго (исп.).] — словом, весь этот цвет и букет петербургского люда, который так обаятельно, так роскошно показывается нашим вульгарным очам на Невском проспекте и в Итальянской
опере и сблизить с которым мою молодую чету неусыпно хлопотала приятельница Полины, баронесса.
Как бы в доказательство небольшого уважения к тому месту, где
был, он насвистывал, впрочем негромко, арию из «Лючии» [«Лючия» —
опера итальянского композитора Г.Доницетти (1797—1848) «Лючия ди Ламермур».].
Сама губернаторша сравнительно с ней
была гораздо старее, но зато имела чрезвычайно величественную наружность и как бы рождена
была делать парадные выходы и сидеть в своей губернаторской гостиной, где по задней стене сделано
было даже возвышение, на которое иногда она взбиралась, чтоб
быть еще представительней, напоминая собой в этом случае худощавых театральных герцогинь в бархатных платьях, которых выводят в
операх и балетах с толстыми икрами герцоги и сажают на золотое кресло, чтоб посмотреть и полюбоваться на танцующую толпу.
— Знаешь что? — вдруг сказал Петр Иваныч, — говорят, на нынешнюю зиму ангажирован сюда Рубини; у нас
будет постоянная итальянская
опера; я просил оставить для нас ложу — как ты думаешь?
Я имел честь и счастье
петь вместе с ним в
опере dell'illustrissimo maestro [Знаменитейшего маэстро (ит.).] Россини — в «Отелло»!
Был у нас казеннокоштный студент
Оперов, скромный, очень способный и усердный молодой человек, который подавал всегда руку, как доску, не сгибая пальцев и не делая ею никакого движения, так что шутники-товарищи иногда так же подавали ему руку и называли это подавать руку «дощечкой».
Семенов перед самыми экзаменами кончил свое кутежное поприще самым энергическим и оригинальным образом, чему я
был свидетелем благодаря своему знакомству с Зухиным. Вот как это
было. Раз вечером, только что мы сошлись к Зухину, и
Оперов, приникнув головой к тетрадкам и поставив около себя, кроме сальной свечи в подсвечнике, сальную свечу в бутылке, начал читать своим тоненьким голоском свои мелко исписанные тетрадки физики, как в комнату вошла хозяйка и объявила Зухину, что к нему пришел кто-то с запиской.
Я думал, что Иленька Грап плюнет мне в лицо, когда меня встретит, и, сделав это, поступит справедливо; что
Оперов радуется моему несчастью и всем про него рассказывает; что Колпиков
был совершенно прав, осрамив меня у Яра; что мои глупые речи с княжной Корнаковой не могли иметь других последствий, и т. д., и т. д.
Когда кончили читать, Зухин, другие студенты и я, чтоб доказать свое желание
быть товарищем,
выпили по рюмке водки, и в штофе почти ничего не осталось. Зухин спросил, у кого
есть четвертак, чтоб еще послать за водкой какую-то старую женщину, которая прислуживала ему. Я предложил
было своих денег, но Зухин, как будто не слыхав меня, обратился к Оперову, и
Оперов, достав бисерный кошелек, дал ему требуемую монету.
— Ты смотри не запей, — сказал
Оперов, который сам ничего не
пил.
Оперов, с которым мы продолжали кланяться, но
были в самых холодных отношениях, как я говорил уже, предложил мне не только тетрадки, но и пригласил готовиться по ним вместе с ним и другими студентами.
Всех нас — значит, всех товарищей более или менее comme il faut нашего курса, в числе которых, разумеется, не
были ни Грап, ни Семенов, ни
Оперов, ни все эти плохонькие господа.