Неточные совпадения
Когда приказчик говорил: «Хорошо бы, барин, то и то сделать», — «Да, недурно», — отвечал он обыкновенно, куря трубку, которую курить сделал привычку, когда еще служил в
армии, где считался скромнейшим, деликатнейшим и образованнейшим
офицером.
Мне нравится, при этой смете
Искусно как коснулись вы
Предубеждения Москвы
К любимцам, к гвардии, к гвардейским,
к гвардионцам;
Их золоту, шитью дивятся будто солнцам!
А в Первой
армии когда отстали? в чем?
Всё так прилажено, и тальи все так узки,
И
офицеров вам начтём,
Что даже говорят, иные, по-французски.
С тех пор в продолжение трех лет Нехлюдов не видался с Катюшей. И увидался он с нею только тогда, когда, только что произведенный в
офицеры, по дороге в
армию, заехал к тетушкам уже совершенно другим человеком, чем тот, который прожил у них лето три года тому назад.
Был великий шум и скандал, на двор к нам пришла из дома Бетленга целая
армия мужчин и женщин, ее вел молодой красивый
офицер и, так как братья в момент преступления смирно гуляли по улице, ничего не зная о моем диком озорстве, — дедушка выпорол одного меня, отменно удовлетворив этим всех жителей Бетленгова дома.
Вы, быть может, полагаете, что эта цензура требовала к себе статьи по военному делу, все, что говорилось о нашей
армии, распоряжениях начальства, каких-нибудь проектах и узаконениях? Все это, конечно, шло прямо туда, но, кроме того, малейший намек на военный быт и всякая повесть, рассказ или глава романа, где есть
офицеры, шло туда же.
Совершенно неизвестно, где меня поджидает спокойная карьера исполнительного
офицера пехотной
армии, где бурная и нелепая жизнь пьяницы и скандалиста, где удачный экзамен в Академию и большая судьба.
Здесь практически проверялась память: кому и как надо отдавать честь. Всем господам обер — и штаб-офицерам чужой части надлежит простое прикладывание руки к головному убору. Всем генералам русской
армии, начальнику училища, командиру батальона и своему ротному командиру честь отдается, становясь во фронт.
Упорствуют, не идут, нарочно не хотят идти из Петербурга волшебные бумаги, имеющие магическое свойство одним своим появлением мгновенно превратить сотни исхудалых, загоревших дочерна, изнывших от ожидания юношей в блистательных молодых
офицеров, в стройных вояк, в храбрых защитников отечества, в кумиров барышень и в украшение
армии.
Почти тоже ежедневным гостем семейства Боровиковых и тоже вносивших свою лепту в хозяйственную сокровищницу Марьи Викентьевны, но неимевшим определенного назначения ни к одной из ее дочерей, был
офицер запаса
армии Александр Федорович Кашин — мужчина более чем средних лет, с довольно правильными чертами лица медно-красного цвета, с вьющимися каштановыми волосами и на две стороны расчесанной окладистой бородой.
— Возможно ли это, — воскликнул он, — когда карабинерные
офицеры считаются лучшими в
армии, почти те же гвардейцы?!
Да-с, — продолжал капитан, — я там не знаю, может быть, в артиллерии, в инженерах, между штабными есть образованные
офицеры, но в
армии их мало, и если есть, то они совершенно не ценятся…
Гордые преданиями, эти старинные тактики не хотели допустить никаких нововведений в военном искусстве и твердо держались правил Семилетней войны. Лазаретов и магазинов в
армии было мало, а между тем, обозы с ненужными вещами генералов и
офицеров затрудняли движение
армии; редкий из
офицеров имел одну лошадь; один
офицер возил с собой фортепьяно, другой не мог обойтись без француженки. Такая-то
армия с криками «побьем французов» выступила в поход.
— Да ведь я не знаю, правда ли это, люди ложь и я тож, рассказывают, что когда он получил приглашение на вашу свадьбу, разосланное всем гвардейским
офицерам, то покушался на самоубийство, но его спас товарищ… Это скрыли, объявили его больным… Теперь, впрочем, он поправился… и, как слышно, просится в действующую
армию…
По смерти Александра Павловича в его бумагах нашли список главных начальников заговора, и барон Дибич, убежденный, что этот заговор мог не сегодня-завтра вспыхнуть, счел себя вправе привести в исполнение последние приказания своего августейшого повелителя. Он послал в Тульчин генерала Чернышева, чтобы уведомить обо всем князя Витгенштейна, главнокомандующего южной
армией, и чтобы арестовать нескольких штаб-офицеров, между прочим, и Павла Пестеля.
Вот где нужно искать действительных космополитов: в среде Баттенбергов, Меренбергов и прочих штаб — и обер-офицеров прусской
армии, которых обездолил князь Бисмарк. Рыщут по белу свету, теплых местечек подыскивают. Слушайте! ведь он, этот Баттенберг, так и говорит: «Болгария — любезное наше отечество!» — и язык у него не заплелся, выговаривая это слово. Отечество. Каким родом очутилось оно для него в Болгарии, о которой он и во сне не видал? Вот уж именно: не было ни гроша — и вдруг алтын.
Вскоре после привода Савина в камеру, его навестил дежурный помощник директора, очень любезный человек, бывший
офицер бельгийской
армии.
Наконец, в 1754 году он был произведен в
офицеры, а в 1757 году мы застаем его подполковником в действующей
армии во время Семилетней войны.
Павел Сергеевич оценил справедливость этих доводов и сообщил князю о разговоре своем с
офицером, равно и о том, что при
армии нет фашинника и лестниц.
Тут были инженеры и путейцы, артиллеристы и телеграфные, и горные, пехота и кавалерия, гвардия и
армия, круглым числом до сорока
офицеров.
К чести русской
армии, 106
офицеров разного рода оружия протестовали против этого трактата.
Армия «комиссионеров» не редела от этих потерь, новые члены прибывали в усиленной пропорции — все слои столичного общества выбрасывали в нее своих так или иначе свихнувшихся представителей: и уволенный без права поступления на службу чиновник, и выключенный из духовного причетник, и выгнанный из полка
офицер, разорившийся помещик, сбившийся с настоящей дороги дворянин, порой даже титулованный — все, что делалось подонками столицы, — все они были «комиссионерами».
Опять жидко задребезжал барабан при появлении на крыльце наших
офицеров, опять десятка два солдат гавайской
армии взяли ружья «на караул». Проходя по двору, Ашанин обернулся и увидал на балконе их величества уже в домашних костюмах: король был во всем белом, а королева в капоте из какой-то легкой ткани. Оба они провожали любопытными глазами гостей далекого Севера и оба приветливо улыбались и кивнули головами Ашанину, который в свою очередь, сняв шляпу, поклонился.
Впрочем, кроме обычая, в Польшу манило Густава Бирона и то обстоятельство, что в тамошней королевско-республиканской
армии давно уже служил родной дядя его по отцу и туда же недавно определился брат Густава — Карл, бывший до того русским
офицером и бежавший из шведского плена, но не обратно в Россию, а в Польшу.
Молодой Лысенко со дня прибытия в действующую
армию с положительно львиной отвагой и безумной храбростью появлялся в самых опасных местах битвы и исполнял самые отважные и рискованные поручения. Суровый старик продолжал относиться к сыну как к совершенно чужому и постороннему для него
офицеру, тем более что он не находился под его непосредственным начальством и не было поэтому поводов к их встречам.
Стр. 195. Ремонтер —
офицер, занимавшийся «ремонтом» (покупкой) лошадей для пополнения конного состава кавалерийских частей в русской
армии.
— Субалтерными чинами в
армии назывались младшие
офицеры (нем. Subaltern Offizier); здесь: мелкие чиновники.]
Произведенный в
офицеры, Александр Васильевич расстался с Семеновским полком и поступил в
армию, в Ингерманландский пехотный полк поручиком.
— Ты не понимаешь дела. Несмотря на твои молодые годы, ты очень много потеряешь в военной службе. Если бы я назначал тебя к этой службе, то записал бы в полк при самом рождении, это я мог бы сделать легко, тогда шестнадцати лет, явившись на службу, ты был бы уже
офицером гвардии и мог бы выйти в
армию капитаном или секунд-майором… Теперь же тебе, знай это, придется начинать с солдата.
— «Кровь»… Вы —
армия трудящихся. Глядя на вас, все мы должны уважать труд, а все только говорят: «Вот бездельники! еще больше, чем прежние
офицеры!» У них тоже такие вот ручки белые были, как у вас. И они тоже говорили: «Мы кровь проливаем, потому бездельничаем».
Это не только
офицеры местных частей войск, составляющий запас действующей
армии, или тех частей, которые идут из России на театр военных действий и временно останавливаются в Харбине, но и
офицеры, уже побывавшие на передовых позициях, окрещённые неприятельским огнём, более или менее сильно раненые, заболевшие, и отправленные сюда на поправку, или же временно командированные в тыл
армии за разными запасами, необходимыми войскам там, на полях брани.
С такими самоотверженными деятелями — молодыми, полными отваги командирами и
офицерами, врачами, братьями милосердия и санитарами можно смело смотреть в будущее и не смущаться даже, если оправдается только что пронёсшийся слух о соединении
армий Куроки и Оку.
К сожалению командированные
офицеры в тылу
армии сравнительно редки.
Для недоумевающих русских людей я и пишу эти строки, по мере сил желая разъяснить положение театра войны, опираясь в данном случае на такие военные авторитеты, как
офицеры генерального штаба с командующим
армией А. Н. Куропаткиным во главе.
— Назад, ваше благородие, — крикнул вестовой, тоже гусар гродненского полка, прибывший вместе со своим
офицером в действующую
армию по их собственному желанию.
Я говорю о тех вагонах классных и товарных, которые стояли в разных пунктах обширного близ станции железнодорожного полотна, и в которых жили приезжие
офицеры, иностранные агенты, помещалась столовая для последних, а в товарных вагонах находились разного рода небольшие склады, типография, где печатался «Вестник Маньчжурской
Армии», вагон командующего
армией, вагон его канцелярии и типографии поднесённой ему петербургской фирмой Леман.
Учреждённые не так давно в Петербурге интендантские курсы дали уже комплект знающих
офицеров, и
армия на театре русско-японской войны делают все закупки сама.
Настроение
армии было мрачное и угрюмое. В победу мало кто верил.
Офицеры бодрились, высчитывали, на сколько тысяч штыков увеличивается в месяц наша
армия, надеялись на балтийскую эскадру, на Порт-Артур… Порт-Артур сдался. Освободившаяся
армия Ноги двинулась на соединение с Оямой. Настроение падало все больше, хотелось мира, но
офицеры говорили...
Как будто этим ливнем из крестов
армия хотела скрыть от себя и других тот стыд, который тайно грыз ее; как будто хотела показать, сказать всему миру: да, почему-то нас упорно преследуют беспросветные неудачи, но каждый генерал, каждый
офицер, каждый солдат оказывает чудеса мужества, это сплошь — выдающиеся герои.
Когда появлялся слух о готовящемся бое, волна
офицеров, стремившихся в госпитали, сильно увеличивалась. Про этих «героев мирного времени» в
армии сложилась целая песенка.
Все вокруг давало впечатление безмерной, всеобщей растерянности и непроходимой бестолочи. Встретил я знакомого
офицера из штаба нашей
армии. Он рассказал, что, по слухам, параллельно нашим войскам, за пятнадцать верст от железной дороги, идет японская колонна.
— Мукден?! — изумился
офицер. — Что вы такое говорите! Не-ет!.. Ведь
армия только меняет фронт, больше ничего.
Армия испытывала большой недостаток в офицерском составе; раненых
офицеров, чуть оправившихся, снова возвращали в строй; эвакуационные комиссии, по предписанию свыше, с каждым месяцем становились все строже, эвакуировали
офицеров все с большими трудностями.
Налетавшие в штабы из столиц
офицеры со связями откровенно называли свои поездки в
армию «крестовым походом».
— Никто не знает, где полк. Куда ехать? Вдруг вижу, — штаб нашей
армии. Стоит Каульбарс, допрашивает пленного японца. Я подошел, стою. Подъехал еще какой-то
офицер, спрашивает вполголоса, где седьмой стрелковый полк. Каульбарс услышал, быстро обернулся. «Что? Что такое?» — «Мне, ваше высокопревосходительство, нужно знать, где седьмой стрелковый полк». Отвернулся и пожал плечами. «Я не знаю, куда девалась вся моя
армия, а он спрашивает, где седьмой полк!»
Палинпу мы не нашли и заночевали в встречной деревне, битком набитой войсками.
Офицеры рассказывали, что дела наши очень хороши, что центр вовсе не прорван; обходная
армия Ноги с огромными потерями отброшена назад; почта, контроль и казначейство переводятся обратно в Хуньхепу.
Уважение к орденам в
армии сильно пало. В России, увидев обвешанного боевыми отличиями
офицера, люди могли почтительно поглядывать на него, как на героя. Здесь, при виде такого
офицера, прежде всего каждому приходила мысль...
От привезшего приказ
офицера мы узнали приятную весть: наш корпус переводится из третьей
армии во вторую. Значит, мы уходим из-под попечительной власти генерала Четыркина.
Первый пьяный праздник, первая вспышка, — и произошел бы еще никогда не виданный взрыв, пошла бы резня
офицеров и генералов, части
армии стали бы рвать и поедать друг друга, как набитые в тесную банку пауки.
А рядом с этим масса здоровых, цветущих
офицеров занимала покойные и безопасные должности в тылу
армии.
Вильна была наполнена русскими
офицерами; один лечился от ран, другой от болезни, третий ни от чего не лечился; но так как неприятельская
армия существовала в одних только французских бюллетенях и первая кампания казалась совершенно конченою, то русские
офицеры не слишком торопились догонять свои полки, из которых многие, перейдя за границу, формировались и поджидали спокойно свои резервы.