Неточные совпадения
Я плачу… если
вашей Тани
Вы не забыли до сих пор,
То знайте: колкость
вашей брани,
Холодный, строгий разговор,
Когда б в моей лишь было власти,
Я предпочла б обидной страсти
И этим письмам и слезам.
К моим младенческим мечтам
Тогда имели вы хоть жалость,
Хоть уважение к летам…
А нынче! — что к моим
ногамВас привело? какая малость!
Как с
вашим сердцем и умом
Быть чувства мелкого рабом?
Желать обнять у вас колени
И, зарыдав, у
ваших ногИзлить мольбы, признанья, пени,
Всё, всё, что выразить бы мог,
А между тем притворным хладом
Вооружать и речь и взор,
Вести спокойный разговор,
Глядеть на вас веселым взглядом!..
—
Ваше сиятельство! не сойду с места, покуда не получу милости! — говорил <Чичиков>, не выпуская сапог князя и проехавшись, вместе с
ногой, по полу в фраке наваринского пламени и дыма.
А вы что, мои голубчики? — продолжал он, переводя глаза на бумажку, где были помечены беглые души Плюшкина, — вы хоть и в живых еще, а что в вас толку! то же, что и мертвые, и где-то носят вас теперь
ваши быстрые
ноги?
Вот в чем, однако, случай весь:
Как давече вы с Лизой были здесь,
Перепугал меня
ваш голос чрезвычайно,
И бросилась сюда я со всех
ног.
Чуть свет — уж на
ногах! и я у
ваших ног.
— Целые дни, — ворчал Обломов, надевая халат, — не снимаешь сапог:
ноги так и зудят! Не нравится мне эта
ваша петербургская жизнь! — продолжал он, ложась на диван.
Будьте опрятны в одежде
вашей; тело содержите в чистоте; ибо чистота служит ко здравию, а неопрятность и смрадность тела нередко отверзает неприметную стезю к гнусным порокам. Но не будьте и в сем неумеренны. Не гнушайтесь пособить, поднимая погрязшую во рве телегу, и тем облегчить упадшего; вымараете руки,
ноги и тело, но просветите сердце. Ходите в хижины уничижения; утешайте томящегося нищетою; вкусите его брашна, и сердце
ваше усладится, дав отраду скорбящему.
Осип. Да на что мне она? Не знаю я разве, что такое кровать? У меня есть
ноги; я и постою. Зачем мне
ваша кровать?
— О прошлом вспоминать незачем, — возразил Базаров, — а что касается до будущего, то о нем тоже не стоит голову ломать, потому что я намерен немедленно улизнуть. Дайте я вам перевяжу теперь
ногу; рана
ваша — не опасная, а все лучше остановить кровь. Но сперва необходимо этого смертного привести в чувство.
Матушка
ваша за мною в город посылали; мы вам кровь пустили, сударыня; теперь извольте почивать, а дня этак через два мы вас, даст Бог, на
ноги поставим».
Зеленой чертой ложится след
ваших ног по росистой, побелевшей траве.
Странное какое-то беспокойство овладевает вами в его доме; даже комфорт вас не радует, и всякий раз, вечером, когда появится перед вами завитый камердинер в голубой ливрее с гербовыми пуговицами и начнет подобострастно стягивать с вас сапоги, вы чувствуете, что если бы вместо его бледной и сухопарой фигуры внезапно предстали перед вами изумительно широкие скулы и невероятно тупой нос молодого дюжего парня, только что взятого барином от сохи, но уже успевшего в десяти местах распороть по швам недавно пожалованный нанковый кафтан, — вы бы обрадовались несказанно и охотно бы подверглись опасности лишиться вместе с сапогом и собственной
вашей ноги вплоть до самого вертлюга…
Если б не мешало нездоровье, —
ноги болят, ходить не могу, — так я сам, лично явился бы на квартиру
вашу для этой беседы.
— Проверка документов, — вежливо и тихо ответил жандарм. — Поезд был остановлен автоматическим тормозом из этого вагона. Сосед
ваш думали, что уже вокзал, спрыгнули, ушибли
ногу и — сердятся.
— Поздно. Вы дали мне право думать, что
ваше поведение — это обычное поведение штатских либералов, социалистов и вообще этих, которые прячутся в Земском и Городском союзах, путаясь у нас в
ногах…
Кутейкин. Из ученых,
ваше высокородие! Семинарии здешния епархии. Ходил до риторики, да, Богу изволившу, назад воротился. Подавал в консисторию челобитье, в котором прописал: «Такой-то де семинарист, из церковничьих детей, убоялся бездны премудрости, просит от нея об увольнении». На что и милостивая резолюция вскоре воспоследовала, с отметкою: «Такого-то де семинариста от всякого учения уволить: писано бо есть, не мечите бисера пред свиниями, да не попрут его
ногами».
Марья Ивановна приняла письмо дрожащею рукою и, заплакав, упала к
ногам императрицы, которая подняла ее и поцеловала. Государыня разговорилась с нею. «Знаю, что вы не богаты, — сказала она, — но я в долгу перед дочерью капитана Миронова. Не беспокойтесь о будущем. Я беру на себя устроить
ваше состояние».
— Соберитесь с всеми силами души, умоляйте отца, бросьтесь к его
ногам: представьте ему весь ужас будущего,
вашу молодость, увядающую близ хилого и развратного старика, решитесь на жестокое объяснение: скажите, что если он останется неумолим, то… то вы найдете ужасную защиту… скажите, что богатство не доставит вам и одной минуты счастия; роскошь утешает одну бедность, и то с непривычки на одно мгновение; не отставайте от него, не пугайтесь ни его гнева, ни угроз, пока останется хоть тень надежды, ради бога, не отставайте.
— Бедная, бедная моя участь, — сказал он, горько вздохнув. — За вас отдал бы я жизнь, видеть вас издали, коснуться руки
вашей было для меня упоением. И когда открывается для меня возможность прижать вас к волнуемому сердцу и сказать: ангел, умрем! бедный, я должен остерегаться от блаженства, я должен отдалять его всеми силами… Я не смею пасть к
вашим ногам, благодарить небо за непонятную незаслуженную награду. О, как должен я ненавидеть того, но чувствую, теперь в сердце моем нет места ненависти.
Зато никто не запоет, не засвистит около вас, не положит
ногу на
вашу скамью или стул.
Вы едете вблизи деревьев, третесь о них
ногами, ветви хлещут в лицо, лошадь
ваша то прыгает в яму и выскакивает стремительно на кочку, то останавливается в недоумении перед лежащим по дороге бревном, наконец перескочит и через него и очутится опять в топкой яме.
— У нас,
ваше высокородие, при предместнике
вашем, кокотки завелись, так у них в народном театре как есть настоящий ток устроен-с. Каждый вечер собираются-с, свищут-с,
ногами перебирают-с…
Ну, он это взглянул на меня этак сыскоса:"Ты, говорит, колченогий (а у меня,
ваше высокородие, точно что под Очаковом
ногу унесло), в полиции, видно, служишь?" — взял шапку и вышел из кабака вон.
— Боже ты мой, что за украшение! — вскрикнул он радостно, ухватив башмаки. —
Ваше царское величество! Что ж, когда башмаки такие на
ногах и в них, чаятельно,
ваше благородие, ходите и на лед ковзаться, [Ковзаться — кататься на льду, скользить.] какие ж должны быть самые ножки? думаю, по малой мере из чистого сахара.
— Спасибо! Мне только
ваших слез надо. А все остальные пусть казнят меня и раздавят
ногой, все, все, не исключая никого! Потому что я не люблю никого. Слышите, ни-ко-го! Напротив, ненавижу! Ступайте, Алеша, вам пора к брату! — оторвалась она от него вдруг.
А баба-то была злющая-презлющая, и почала она их
ногами брыкать: „Меня тянут, а не вас, моя луковка, а не
ваша“.
— Да полноте вы, наконец, паясничать,
ваши выверты глупые показывать, которые ни к чему никогда не ведут!.. — совсем уже озлившись, крикнула все из того угла Варвара Николаевна, даже
ногой топнула.
— А Тит Никоныч так и увивается около вас, чуть на вас не молится — всегда у
ваших ног! Только подайте знак — и он будет счастливейший смертный!
— Мы уж познакомились, — сказал, кланяясь, Тушин, — на дороге подобрали
вашего внука и вместе приехали. Благодарю покорно, мне ничего не нужно. А вот вы, Борис Павлыч, переоделись бы: у вас
ноги мокрые!
— А я послушаюсь — и без ее согласия не сделаю ни шагу, как без согласия бабушки. И если не будет этого согласия,
ваша нога не будет в доме здесь, помните это, monsieur Викентьев, — вот что!
— Точно так,
ваше превосходительство! — проворно отвечал один, выставив
ногу вперед и заложив руки назад, — меня однажды…
— Это удивительно! но она великолепна! Почему она не поступит на сцену? Впрочем, господа, я говорю только о том, что я видела. Остается вопрос, очень важный: ее
нога?
Ваш великий поэт Карасен, говорили мне, сказал, что в целой России нет пяти пар маленьких и стройных
ног.
— Вы выражаете
ваши мысли, как лошади,
ногами, — заметил Малов, воображавший, вероятно, что лошади думают галопом и рысью, и буря поднялась — свист, шиканье, крик: «Вон его, вон его, pereat» [да сгинет! (лат.).]
— Хорошо, пусть будет по-вашему, доктор… Я не буду делать особенных приглашений
вашему философу, но готова держать пари, что он будет на нашем бале… Слышите — непременно! Идет пари? Я вам вышью феску, а вы мне… позвольте, вы мне подарите ту статуэтку из терракоты, помните, — ребенка, который снимает с
ноги чулок и падает. Согласны?
— А вы, Игнатий Львович, и возьмите себе чиновника в кучера-то, — так он в три дня
вашего Тэку или Батыря без всех четырех
ног сделает за восемь-то цалковых. Теперь взять Тэка… какая это лошадь есть, Игнатий Львович? Одно слово — разбойник: ты ей овса несешь, а она зубищами своими ладит тебя прямо за загривок схватить… Однова пятилась да пятилась, да совсем меня в угол и запятила. Думаю, как брызнет задней
ногой, тут тебе, Илья, и окончание!.. Позвольте, Игнатий Львович, насчет жалов…
Конечно, всякий может увлекаться, всякий — неизбежная жертва ошибок, но когда почва уходит из-под
ваших ног, когда все кругом начинает колебаться, человека спасает вера.
В Дуэ я видел сумасшедшую, страдающую эпилепсией каторжную, которая живет в избе своего сожителя, тоже каторжного; он ходит за ней, как усердная сиделка, и когда я заметил ему, что, вероятно, ему тяжело жить в одной комнате с этою женщиной, то он ответил мне весело: «Ничево-о,
ваше высокоблагородие, по человечности!» В Ново-Михайловке у одного поселенца сожительница давно уже лишилась
ног и день и ночь лежит среди комнаты на лохмотьях, и он ходит за ней, и когда я стал уверять его, что для него же было бы удобнее, если бы она лежала, в больнице, то и он тоже заговорил о человечности.
Если бы было можно, я бы целовала следы
ваших ног.
— Потому что вы дрянь, полчаса мучили людей, думая испугать их, что застрелитесь
вашим незаряженным пистолетом, с которым вы так постыдно сбрендили, манкированный самоубийца, разлившаяся желчь… на двух
ногах. Я вам гостеприимство дал, вы потолстели, кашлять перестали, и вы же платите…
— Милостивый государь! — закричал он громовым голосом Птицыну, — если вы действительно решились пожертвовать молокососу и атеисту почтенным стариком, отцом
вашим, то есть по крайней мере отцом жены
вашей, заслуженным у государя своего, то
нога моя, с сего же часу, перестанет быть в доме
вашем. Избирайте, сударь, избирайте немедленно: или я, или этот… винт! Да, винт! Я сказал нечаянно, но это — винт! Потому что он винтом сверлит мою душу, и безо всякого уважения… винтом!
— А ничего,
ваше степенство. Слава богу, живем,
нога за
ногу не задеваем.
— Никогда не сделаю такой глупости! Явитесь сюда с какой-нибудь почтенной особой и с полицией, и пусть полиция удостоверит, что этот
ваш знакомый есть человек состоятельный, и пускай этот человек за вас поручится, и пускай, кроме того, полиция удостоверит, что вы берете девушку не для того, чтобы торговать ею или перепродать в другое заведение, — тогда пожалуйста! С руками и
ногами!
— То и говорю, что высоко камешки кидаешь, — ответил Артемий. — Тут
вашему брату не то что руки-ноги переломают, а пожалуй, в город на ставку свезут. Забыл аль нет, что Паранькин дядя в головах сидит? — сказал Артемий.
— Прочь! — оттолкнув
ногой Парашу, громко закричал Патап Максимыч. — Прочь!.. Убирайтесь!.. С глаз моих долой!.. Знать вас не хочу!.. Духу чтоб
вашего не было!..
Засим, припадая к стопам
ног вашея честности и паки прося святых
ваших молитв, остаемся
ваши доброжелатели Никита Зарубин с сожительницею, снохою и внучатами».
— Экий девушник! — молвил на то, лукаво усмехнувшись, лесник Артемий. — А не знаешь разве, что за девок-то
вашему брату
ноги колом ломают?
— Искушение с вами, девицы, беда, да и только, — бранилась она. — Эти
ваши беседы, эти
ваши супрядки — просто Господне наказание. Чем бы из Пролога что почитать аль песню духовную спеть, у вас на уме только смешки да баловство. Этакие вы непутные, этакие бесстыжие!.. Погоди, погоди вот, придет матушка, все ей доложу, все доложу, бесстыдницы вы этакие!.. Слышь, говорю, замолчите!.. Оглохли, что ль? — крикнула она наконец, топнув
ногой.
— Чего вам? вам дико, что я так говорю? — улыбнулся он бледной улыбкой. — Я думаю, что если б только это могло вас прельстить, то я бы простоял где-нибудь тридцать лет столпником на одной
ноге… Я вижу: вам меня жаль;
ваше лицо говорит: «Я бы полюбила тебя, если б могла, но я не могу»… Да? Ничего, у меня нет гордости. Я готов, как нищий, принять от вас всякую милостыню — слышите, всякую… У нищего какая же гордость?
— Крафт мне рассказал его содержание и даже показал мне его… Прощайте! Когда я бывал у вас в кабинете, то робел при вас, а когда вы уходили, я готов был броситься и целовать то место на полу, где стояла
ваша нога… — проговорил я вдруг безотчетно, сам не зная как и для чего, и, не взглянув на нее, быстро вышел.