Неточные совпадения
— В том-то <и дело>, что
ничего этого нет, — сказал Платонов. — Поверите ли, что
иной раз я бы хотел, чтобы это было, чтобы была какая-нибудь тревога и волненья. Ну, хоть бы просто рассердил меня кто-нибудь. Но нет! Скучно — да и только.
Впрочем, обе дамы нельзя сказать чтобы имели в своей натуре потребность наносить неприятность, и вообще в характерах их
ничего не было злого, а так, нечувствительно, в разговоре рождалось само собою маленькое желание кольнуть друг друга; просто одна другой из небольшого наслаждения при случае всунет
иное живое словцо: вот, мол, тебе! на, возьми, съешь!
—
Иной раз, право, мне кажется, что будто русский человек — какой-то пропащий человек. Нет силы воли, нет отваги на постоянство. Хочешь все сделать — и
ничего не можешь. Все думаешь — с завтрашнего дни начнешь новую жизнь, с завтрашнего дни примешься за все как следует, с завтрашнего дни сядешь на диету, — ничуть не бывало: к вечеру того же дни так объешься, что только хлопаешь глазами и язык не ворочается, как сова, сидишь, глядя на всех, — право и эдак все.
Иная вещь, подсвечник, лампа, транспарант, пресс-папье, стоит года три, четыре на месте —
ничего; чуть он возьмет ее, смотришь — сломалась.
— Согласен, — отвечал он, — я с вами согласен. Да все же нужно такое, особенное расположение!
Иной мужика дерет как липку, и
ничего! а я… Позвольте узнать, вы сами из Питера или из Москвы?
— А что будешь делать? Лгать не хочу — сперва очень томно было; а потом привыкла, обтерпелась —
ничего;
иным еще хуже бывает.
Видел он также, что этот человек в купеческом сюртуке
ничем, кроме косых глаз, не напоминает Лютова-студента, даже строй его речи стал
иным, — он уже не пользовался церковнославянскими словечками, не щеголял цитатами, он говорил по-московски и простонародно.
Один определил склонение магнитной стрелки, тот ходил отыскивать ближайший путь в другое полушарие, а
иные, не найдя
ничего, просто замерзли.
Сохранение пропорциональностей частей тела также не маловажно, ибо гармония есть первейший закон природы. Многие градоначальники обладают длинными руками, и за это со временем отрешаются от должностей; многие отличаются особливым развитием
иных оконечностей или же уродливою их малостью, и от того кажутся смешными или зазорными. Сего всемерно избегать надлежит, ибо
ничто так не подрывает власть, как некоторая выдающаяся или заметная для всех гнусность.
Алеша
ничего не ответил, точно и не слыхал; он шел подле Ракитина скоро, как бы ужасно спеша; он был как бы в забытьи, шел машинально. Ракитина вдруг что-то укололо, точно ранку его свежую тронули пальцем. Совсем не того ждал он давеча, когда сводил Грушеньку с Алешей; совсем
иное случилось, а не то, чего бы ему очень хотелось.
Никакая наука не может
ничего сказать о том, существуют ли или не существуют
иные миры, но только потому, что ученый, исключительно погруженный в этот данный ему мир, не имеет свободы духа, необходимой для признания других планов мира.
Извозчики, лавочники, кухарки, рабочие, чиновники останавливались и с любопытством оглядывали арестантку;
иные покачивали головами и думали: «вот до чего доводит дурное, не такое, как наше, поведение». Дети с ужасом смотрели на разбойницу, успокаиваясь только тем, что за ней идут солдаты, и она теперь
ничего уже не сделает. Один деревенский мужик, продавший уголь и напившийся чаю в трактире, подошел к ней, перекрестился и подал ей копейку. Арестантка покраснела, наклонила голову и что-то проговорила.
Иной ковыряет в носу и
ничего не слушает.
Она любила,
ничего не требуя,
ничего не желая, приняла друга, как он есть, и никогда не представляла себе, мог ли бы или должен ли бы он быть
иным? бывает ли другая любовь или все так любят, как она?
Теперь, наблюдая Тушина ближе и совершенно бескорыстно, Райский решил, что эта мнимая «ограниченность» есть не что
иное, как равновесие силы ума с суммою тех качеств, которые составляют силу души и воли, что и то, и другое, и третье слито у него тесно одно с другим и
ничто не выдается, не просится вперед, не сверкает, не ослепляет, а тянет к себе медленно, но прочно.
Ты добрая девушка: ты не глупая девушка; но ты меня извини, я
ничего удивительного не нахожу в тебе; может быть, половина девушек, которых я знал и знаю, а может быть, и больше, чем половина, — я не считал, да и много их, что считать-то — не хуже тебя, а
иные и лучше, ты меня прости.
Иные из вас, — многие — господствуют над нами — это
ничего: ведь и многие лакеи властвуют над своими барами.
Эта проблема вполне аналогична проблеме Эккегарта (знакомство с которым определенно чувствуется в соответствующих учениях Беме) [Schwarz (1. с., 553) даже называет Беме, конечно, преувеличенно, «ein Neuschöpfer und geistiger Vollender der Gedanken Eckeharts»127.], именно о возникновении в первоначальном, чистом
Ничто одновременно и Бога и мира, или о теологическом «reiner Ursprung» [Чистое первоначало (или первоисточник) (нем.) — одно из основных понятий в философии Г. Когена, обозначающее тот или
иной исходный элемент, на основе которого формируется все достояние мышления.
«Вечность есть время, когда останавливается в движении, а время есть вечность, когда умеряется как выражающееся в движении, так что можно определить вечность как время, лишенное движения, а время как вечность, измеряемую движением».], есть не что
иное, как вечность, простершаяся в бытие, творчески объявшая
ничто.
Поэтому «слово прежде неприложимо там, где нет времени, и самые слова их, что «Ты прежде
ничего не творил», не имеют
иного значения, кроме того, что творение Твое не во времени.
Но то было само единым, не имея никакого различия ни в себе, ни с другим, ибо
ничто не двигалось в нем, никакая похоть (θυμός), никакое желание чего-либо
иного не было по его восхождении (τω άναβεβηκοτι), так же, как никакое понятие, никакая мысль, вообще не он сам, если можно так выразиться.
И тогда неизбежно голосами мира, идущими из глубины, внушаемо будет
иное, противоположное сознание: мир не сотворен, он в себе самом имеет основу, есть свое собственное создание; нет высшего бытия, чем мировое, и нет
ничего, что было бы выше бытия.
Павел дает такое определение языческих богов: «мы знаем, что идолы в мире
ничто и что нет
иного Бога, кроме Единого.
Отрицательное богословие мистиков
ничем не отличалось бы от самого плоского агностицизма и атеизма, самодовольно и победоносно выставляющих свое НЕ, если бы оно также не обосновывалось положительно на своем мистическом ДА, если бы день рассудочного отрицания здесь не предварялся ночью, полною голосов и переживаний
иного мира.
Не спится министерству; шепчется «первый» с вторым, «второй» — с другом Гарибальди, друг Гарибальди — с родственником Палмерстона, с лордом Шефсбюри и с еще большим его другом Сили. Сили шепчется с оператором Фергуссоном… Испугался Фергуссон,
ничего не боявшийся, за ближнего и пишет письмо за письмом о болезни Гарибальди. Прочитавши их, еще больше хирурга испугался Гладстон. Кто мог думать, какая пропасть любви и сострадания лежит
иной раз под портфелем министра финансов?..
Иная восторженность лучше всяких нравоучений хранит от истинных падений. Я помню юношеские оргии, разгульные минуты, хватавшие иногда через край; я не помню ни одной безнравственной истории в нашем кругу,
ничего такого, отчего человек серьезно должен был краснеть, что старался бы забыть, скрыть. Все делалось открыто, открыто редко делается дурное. Половина, больше половины сердца была не туда направлена, где праздная страстность и болезненный эгоизм сосредоточиваются на нечистых помыслах и троят пороки.
Он не острит отрицанием, не смешит дерзостью неверия, не манит чувственностью, не достает ни наивных девочек, ни вина, ни брильянтов, а спокойно влечет к убийству, тянет к себе, к преступленью — той непонятной силой, которой зовет человека в
иные минуты стоячая вода, освещенная месяцем, —
ничего не обещая в безотрадных, холодных, мерцающих объятиях своих, кроме смерти.
Дуняша. Не знаю уж как… Человек он смирный, а только
иной раз как начнет говорить,
ничего не поймешь. И хорошо, и чувствительно, только непонятно. Мне он как будто и нравится. Он меня любит безумно. Человек он несчастливый, каждый день что-нибудь. Его так и дразнят у нас: двадцать два несчастья…
— А вы полноте-ка! Не видали вы настоящих-то плясуний. А вот у нас в Балахне была девка одна, — уж и не помню чья, как звали, — так
иные, глядя на ее пляску, даже плакали в радости! Глядишь, бывало, на нее, — вот тебе и праздник, и боле
ничего не надо! Завидовала я ей, грешница!
— Осел? Это странно, — заметила генеральша. — А впрочем,
ничего нет странного,
иная из нас в осла еще влюбится, — заметила она, гневливо посмотрев на смеявшихся девиц. — Это еще в мифологии было. Продолжайте, князь.
— А весь покраснел и страдает. Ну, да
ничего,
ничего, не буду смеяться; до свиданья. А знаете, ведь она женщина добродетельная, — можете вы этому верить? Вы думаете, она живет с тем, с Тоцким? Ни-ни! И давно уже. А заметили вы, что она сама ужасно неловка и давеча в
иные секунды конфузилась? Право. Вот этакие-то и любят властвовать. Ну, прощайте!
Патап-от Максимыч возлюбил его, как родного сына,
ничего для него не жалел, ну а я совсем
иное дело…
— Месяц на месяц не придется, Патап Максимыч, — отвечал Чубалов. — В
иной месяц, кроме расхода, нет
ничего, а в другой и больно хорошо. К примеру взять: у Макарья в ярманке, на Сборной в Симбирске, в Ирбитской. Да еще когда на Вятку к тамошним домоседкам заедешь либо на Урал к казакам.
Болело ли сердце старика Сергеича о погибающем сыне — я сказать не могу, но, во всяком случае, ему было небезызвестно, что с Сережкой творится что-то неладное. Может быть, он говорил себе, что в «ихнем» звании всегда так бывает. Бросят человека еще несмысленочком в омут — он и крутится там.
Иной случайно вынырнет, другой так же случайно погибнет —
ничего не поделаешь. Ежели идти к барыне, просить ее, она скажет: «Об чем ты просишь? сам посуди, что ж тут поделаешь?.. Пускай уж…»
Бытописателей изображаемого мною времени являлось в нашей литературе довольно много; но я могу утверждать смело, что воспоминания их приводят к тем же выводам, как и мои. Быть может, окраска
иная, но факты и существо их одни и те же, а фактов ведь
ничем не закрасишь.
— Этот
ничего… — сказал Патап Максимыч. — Василий Борисыч человек
иной стати. Его опасаться нечего. Чтобы московских скосырей да казанских хахалей тут не было — вот про что говорю. Они к тебе больно часто наезжают…
Ведь закономерность действия сил природы
ничего не говорит о невозможности существования
иных сил и
ничего не знает о том, что произойдет, когда
иные силы войдут в наш мир.
Иррациональные переживания — этот предел «критицизма», — которые
иные произвольно называют мистикой, есть темный хаос, в котором
ничего нельзя узнать и назвать.
Нельзя ответственность за страдание и зло возлагать на других, на внешние силы, на власть, на социальные неравенства, на те или
иные классы: ответственны мы сами, как свободные сыны; наша греховность и наше творческое бессилие порождают дурную власть и социальные несправедливости, и
ничто не улучшается от одной внешней перемены власти и условий жизни.
— Я это знаю от нее же, мой друг. Да, она — премилая и умная. Mais brisons-là, mon cher. Мне сегодня как-то до странности гадко — хандра, что ли? Приписываю геморрою. Что дома?
Ничего? Ты там, разумеется, примирился и были объятия? Cela va sanà dire. [Это само собой разумеется (франц.).] Грустно как-то к ним иногда бывает возвращаться, даже после самой скверной прогулки. Право,
иной раз лишний крюк по дождю сделаю, чтоб только подольше не возвращаться в эти недра… И скучища же, скучища, о Боже!
Впрочем, скажу все: я даже до сих пор не умею судить ее; чувства ее действительно мог видеть один только Бог, а человек к тому же — такая сложная машина, что
ничего не разберешь в
иных случаях, и вдобавок к тому же, если этот человек — женщина.
— Твоя мать — совершенная противоположность
иным нашим газетам, у которых что ново, то и хорошо, — хотел было сострить Версилов поигривее и подружелюбнее; но у него как-то не вышло, и он только пуще испугал маму, которая, разумеется,
ничего не поняла в сравнении ее с газетами и озиралась с недоумением. В эту минуту вошла Татьяна Павловна и, объявив, что уж отобедала, уселась подле мамы на диване.
— Э, батенька,
ничем я вас
иным, как Николаем Леопольдовичем, не считаю, но дела ваши знаю досконально.
И воображение ученых было так слабо, что не могли себе в далеком прошлом
ничего представить
иного, чем то, что видели в современности и на более низких иерархических ступенях жизни.
Наказание, милая маменька, не есть что-либо самостоятельное. Это не что
иное, как естественное и неизбежное последствие самого преступления — и
ничего более.
Алексей Андреевич ровно
ничего не понимал: он был глубоко убежден, что это труп Екатерины Петровны Бахметьевой, хотя не мог уяснить себе, как она, утопленная по распоряжению Настасьи Минкиной семнадцать лет тому назад в проруби Невы, близ села Рыбацкого, как, по крайней мере, рассказал ему со всеми подробностями Петр Федорович Семидалов — подневольный исполнитель злодейской воли покойной грузинской домоправительницы, могла очутиться на дне Волхова, по-видимому, недавно удавленная и брошенная в эту реку, а теперь ему читают подробные приметы, несомненно схожие с приметами утопленницы, и говорят, что она не кто
иная, как пропавшая без вести полковница Зоя Никитишна Хвостова, рожденная Белоглазова.
Странное дело, — эти почти бессмысленные слова ребенка заставили как бы в самом Еспере Иваныче заговорить неведомый голос: ему почему-то представился с особенной ясностью этот неширокий горизонт всей видимой местности, но в которой он однако погреб себя на всю жизнь; впереди не виделось никаких новых умственных или нравственных радостей, —
ничего, кроме смерти, и разве уж за пределами ее откроется какой-нибудь мир и источник
иных наслаждений; а Паша все продолжал приставать к нему с разными вопросами о видневшихся цветах из воды, о спорхнувшей целой стае диких уток, о мелькавших вдали селах и деревнях.
— Охоты нет, так я и знал! — вскричал тот в порыве неистовой злобы. — Врете вы, дрянной, блудливый, изломанный барчонок, не верю, аппетит у вас волчий!.. Поймите же, что ваш счет теперь слишком велик, и не могу же я от вас отказаться! Нет на земле
иного, как вы! Я вас с заграницы выдумал; выдумал, на вас же глядя. Если бы не глядел я на вас из угла, не пришло бы мне
ничего в голову!..
— То есть кто заговорил первый? Почем я знаю. А так, говорят. Масса говорит. Вчера особенно говорили. Все как-то уж очень серьезны, хоть
ничего не разберешь. Конечно, кто поумнее и покомпетентнее — не говорят, но и из тех
иные прислушиваются.
—
Ничего нет веселее
иной угрюмой тупицы.