Неточные совпадения
Чем меньше женщину мы любим,
Тем легче нравимся мы ей
И тем ее вернее губим
Средь обольстительных сетей.
Разврат,
бывало, хладнокровный
Наукой славился любовной,
Сам о себе везде трубя
И наслаждаясь
не любя.
Но
эта важная забава
Достойна старых обезьян
Хваленых дедовских времян:
Ловласов обветшала слава
Со славой красных каблуков
И величавых париков.
Даже самая погода весьма кстати прислужилась: день был
не то ясный,
не то мрачный, а какого-то светло-серого цвета, какой
бывает только на старых мундирах гарнизонных солдат,
этого, впрочем, мирного войска, но отчасти нетрезвого по воскресным дням.
Какие
бывают эти общие залы — всякий проезжающий знает очень хорошо: те же стены, выкрашенные масляной краской, потемневшие вверху от трубочного дыма и залосненные снизу спинами разных проезжающих, а еще более туземными купеческими, ибо купцы по торговым дням приходили сюда сам-шест и сам-сём испивать свою известную пару чаю; тот же закопченный потолок; та же копченая люстра со множеством висящих стеклышек, которые прыгали и звенели всякий раз, когда половой бегал по истертым клеенкам, помахивая бойко подносом, на котором сидела такая же бездна чайных чашек, как птиц на морском берегу; те же картины во всю стену, писанные масляными красками, — словом, все то же, что и везде; только и разницы, что на одной картине изображена была нимфа с такими огромными грудями, каких читатель, верно, никогда
не видывал.
И много приходило ему в голову того, что так часто уносит человека от скучной настоящей минуты, теребит, дразнит, шевелит его и
бывает ему любо даже и тогда, когда уверен он сам, что
это никогда
не сбудется.
Лицо его вдруг, несмотря на приятность,
не понравилось начальнику, почему именно, бог ведает, — иногда даже просто
не бывает на
это причин, — и он возненавидел его насмерть.
Но
не прошло и минуты, как
эта радость, так мгновенно показавшаяся на деревянном лице его, так же мгновенно и прошла, будто ее вовсе
не бывало, и лицо его вновь приняло заботливое выражение.
— Да, купчую крепость… — сказал Плюшкин, задумался и стал опять кушать губами. — Ведь вот купчую крепость — всё издержки. Приказные такие бессовестные! Прежде,
бывало, полтиной меди отделаешься да мешком муки, а теперь пошли целую подводу круп, да и красную бумажку прибавь, такое сребролюбие! Я
не знаю, как священники-то
не обращают на
это внимание; сказал бы какое-нибудь поучение: ведь что ни говори, а против слова-то Божия
не устоишь.
— Оттого, что вы у нас
не бываете, а
эти балы, вероятно,
не часто будут повторяться.
Засверкали глазенки у татарчонка, а Печорин будто
не замечает; я заговорю о другом, а он, смотришь, тотчас собьет разговор на лошадь Казбича.
Эта история продолжалась всякий раз, как приезжал Азамат. Недели три спустя стал я замечать, что Азамат бледнеет и сохнет, как
бывает от любви в романах-с. Что за диво?..
Но ничуть
не бывало! Следовательно,
это не та беспокойная потребность любви, которая нас мучит в первые годы молодости, бросает нас от одной женщины к другой, пока мы найдем такую, которая нас терпеть
не может: тут начинается наше постоянство — истинная бесконечная страсть, которую математически можно выразить линией, падающей из точки в пространство; секрет
этой бесконечности — только в невозможности достигнуть цели, то есть конца.
Солнце закатилось, и ночь последовала за днем без промежутка, как
это обыкновенно
бывает на юге; но благодаря отливу снегов мы легко могли различать дорогу, которая все еще шла в гору, хотя уже
не так круто.
— Никогда ее в
это время у меня
не бывает, да и спит она давно, но… мне все равно! Прощай!
Перчатки на ней были
не только заношенные, но даже изодранные, что заметил Разумихин, а между тем
эта явная бедность костюма даже придавала обеим дамам вид какого-то особенного достоинства, что всегда
бывает с теми, кто умеет носить бедное платье.
«
Это у злых и старых вдовиц
бывает такая чистота», — продолжал про себя Раскольников и с любопытством покосился на ситцевую занавеску перед дверью во вторую крошечную комнатку, где стояли старухины постель и комод и куда он еще ни разу
не заглядывал.
— Да чего ты так… Что встревожился? Познакомиться с тобой пожелал; сам пожелал, потому что много мы с ним о тебе переговорили… Иначе от кого ж бы я про тебя столько узнал? Славный, брат, он малый, чудеснейший… в своем роде, разумеется. Теперь приятели; чуть
не ежедневно видимся. Ведь я в
эту часть переехал. Ты
не знаешь еще? Только что переехал. У Лавизы с ним раза два
побывали. Лавизу-то помнишь, Лавизу Ивановну?
—
Это денег-то
не надо! Ну,
это, брат, врешь, я свидетель!
Не беспокойтесь, пожалуйста,
это он только так… опять вояжирует. [Вояжирует — здесь: грезит, блуждает в царстве снов (от фр. voyager — путешествовать).] С ним, впрочем,
это и наяву
бывает… Вы человек рассудительный, и мы будем его руководить, то есть попросту его руку водить, он и подпишет. Принимайтесь-ка…
Но теперь, странное дело, в большую такую телегу впряжена была маленькая, тощая саврасая крестьянская клячонка, одна из тех, которые — он часто
это видел — надрываются иной раз с высоким каким-нибудь возом дров или сена, особенно коли воз застрянет в грязи или в колее, и при
этом их так больно, так больно бьют всегда мужики кнутами, иной раз даже по самой морде и по глазам, а ему так жалко, так жалко на
это смотреть, что он чуть
не плачет, а мамаша всегда,
бывало, отводит его от окошка.
В случаях наших ссор я, большею частию, молчал и
не раздражался, и
это джентельменничанье всегда почти достигало цели; оно на нее влияло и ей даже нравилось;
бывали случаи, что она мною даже гордилась.
— Да ведь я ничьим мнением особенно
не интересуюсь, — сухо и как бы даже с оттенком высокомерия ответил Свидригайлов, — а потому отчего же и
не побывать пошляком, когда
это платье в нашем климате так удобно носить и… и особенно, если к тому и натуральную склонность имеешь, — прибавил он, опять засмеявшись.
И так-то вот всегда у
этих шиллеровских прекрасных душ
бывает: до последнего момента рядят человека в павлиные перья, до последнего момента на добро, а
не на худо надеются; и хоть предчувствуют оборот медали, но ни за что себе заранее настоящего слова
не выговорят; коробит их от одного помышления; обеими руками от правды отмахиваются, до тех самых пор, пока разукрашенный человек им собственноручно нос
не налепит.
А тут Катерина Ивановна, руки ломая, по комнате ходит, да красные пятна у ней на щеках выступают, — что в болезни
этой и всегда
бывает: «Живешь, дескать, ты, дармоедка, у нас, ешь и пьешь, и теплом пользуешься», а что тут пьешь и ешь, когда и ребятишки-то по три дня корки
не видят!
Даже волосы, впрочем чуть-чуть лишь с проседью, расчесанные и завитые у парикмахера,
не представляли
этим обстоятельством ничего смешного или какого-нибудь глупого вида, что обыкновенно всегда
бывает при завитых волосах, ибо придает лицу неизбежное сходство с немцем, идущим под венец.
Я льстил безбожно, и только что,
бывало, добьюсь пожатия руки, даже взгляда, то укоряю себя, что
это я вырвал его у нее силой, что она сопротивлялась, что она так сопротивлялась, что я наверное бы никогда ничего
не получил, если б я сам
не был так порочен; что она, в невинности своей,
не предусмотрела коварства и поддалась неумышленно, сама того
не зная,
не ведая, и прочее и прочее.
Андрей Семенович, у которого никогда почти
не бывало денег, ходил по комнате и делал сам себе вид, что смотрит на все
эти пачки равнодушно и даже с пренебрежением.
А что же ты сделаешь, чтоб
этому не бывать?
Он пошел к нему через улицу, но вдруг
этот человек повернулся и пошел как ни в чем
не бывало, опустив голову,
не оборачиваясь и
не подавая вида, что звал его.
— Вот вы, наверно, думаете, как и все, что я с ним слишком строга была, — продолжала она, обращаясь к Раскольникову. — А ведь
это не так! Он меня уважал, он меня очень, очень уважал! Доброй души был человек! И так его жалко становилось иной раз! Сидит,
бывало, смотрит на меня из угла, так жалко станет его, хотелось бы приласкать, а потом и думаешь про себя: «приласкаешь, а он опять напьется», только строгостию сколько-нибудь и удержать можно было.
Слагается иногда картина чудовищная, но обстановка и весь процесс всего представления
бывают при
этом до того вероятны и с такими тонкими, неожиданными, но художественно соответствующими всей полноте картины подробностями, что их и
не выдумать наяву
этому же самому сновидцу, будь он такой же художник, как Пушкин или Тургенев.
Однако о себе скажу,
Что
не труслива. Так,
бывает,
Карета свалится, — подымут: я опять
Готова сызнова скакать;
Но всё малейшее в других меня пугает,
Хоть нет великого несчастья от того,
Хоть незнакомый мне, — до
этого нет дела.
Но знаю, что, может быть, несу глупые речи, и некстати, и нейдет все
это сюда, что
не мне, проведшему жизнь в бурсе и на Запорожье, говорить так, как в обычае говорить там, где
бывают короли, князья и все что ни есть лучшего в вельможном рыцарстве.
У кошек, как у нас (кто
этого не знает?),
Не без греха в надсмотрщиках
бывает.
Примеры
эти не забыты, —
Которые ходили близко стад
Смирнёхонько — когда
бывали сыты.
—
Не скучно мне и
не может быть скучно: ты
это знаешь и сам, конечно,
не веришь своим словам;
не больна я, а… мне грустно…
бывает иногда… вот тебе — несносный человек, если от тебя нельзя спрятаться! Да, грустно, и я
не знаю отчего!
— Я думал… — говорил он медленно, задумчиво высказываясь и сам
не доверяя своей мысли, как будто тоже стыдясь своей речи, — вот видишь ли…
бывают минуты… то есть я хочу сказать, если
это не признак какого-нибудь расстройства, если ты совершенно здорова, то, может быть, ты созрела, подошла к той поре, когда остановился рост жизни… когда загадок нет, она открылась вся…
«Что за диковина? — думал Захар, — гулять гонит;
этого не бывало».
Чего
не бывает на свете! Как же
это могло случиться? А вот как.
«Боже мой! — думала она. — Вот все пришло в порядок;
этой сцены как
не бывало, слава Богу! Что ж… Ах, Боже мой! Что ж
это такое? Ах, Сонечка, Сонечка! Какая ты счастливая!»
«Ведь и я бы мог все
это… — думалось ему, — ведь я умею, кажется, и писать; писывал,
бывало,
не то что письма, и помудренее
этого! Куда же все
это делось? И переехать что за штука? Стоит захотеть! „Другой“ и халата никогда
не надевает, — прибавилось еще к характеристике другого; — „другой“… — тут он зевнул… — почти
не спит… „другой“ тешится жизнью, везде
бывает, все видит, до всего ему дело… А я! я…
не „другой“!» — уже с грустью сказал он и впал в глубокую думу. Он даже высвободил голову из-под одеяла.
— Как
это можно? Скука! Да чем больше, тем веселей. Лидия
бывала там, я ее
не замечал, да вдруг…
— Да ведь мужики будут читать о том, как пахать, — чудак! Однако послушай:
не шутя, тебе надо самому
побывать в деревне в
этом году.
Он даже отер лицо платком, думая,
не выпачкан ли у него нос, трогал себя за галстук,
не развязался ли:
это бывает иногда с ним; нет, все, кажется, в порядке, а она смотрит!
Как мыслитель и как художник, он ткал ей разумное существование, и никогда еще в жизни
не бывал он поглощен так глубоко, ни в пору ученья, ни в те тяжелые дни, когда боролся с жизнью, выпутывался из ее изворотов и крепчал, закаливая себя в опытах мужественности, как теперь, нянчась с
этой неумолкающей, волканической работой духа своей подруги!
Штольц уехал в тот же день, а вечером к Обломову явился Тарантьев. Он
не утерпел, чтобы
не обругать его хорошенько за кума. Он
не взял одного в расчет: что Обломов, в обществе Ильинских, отвык от подобных ему явлений и что апатия и снисхождение к грубости и наглости заменились отвращением.
Это бы уж обнаружилось давно и даже проявилось отчасти, когда Обломов жил еще на даче, но с тех пор Тарантьев посещал его реже и притом
бывал при других и столкновений между ними
не было.
Оно бы ничего, но все
эти господа и госпожи смотрели на него так странно; и
это, пожалуй, ничего. Прежде,
бывало, иначе на него и
не смотрели благодаря его сонному, скучающему взгляду, небрежности в одежде.
— Да выпей, Андрей, право, выпей: славная водка! Ольга Сергевна тебе этакой
не сделает! — говорил он нетвердо. — Она споет Casta diva, а водки сделать
не умеет так! И пирога такого с цыплятами и грибами
не сделает! Так пекли только,
бывало, в Обломовке да вот здесь! И что еще хорошо, так
это то, что
не повар: тот Бог знает какими руками заправляет пирог, а Агафья Матвевна — сама опрятность!
— Что ж? примем ее как новую стихию жизни… Да нет,
этого не бывает,
не может быть у нас!
Это не твоя грусть;
это общий недуг человечества. На тебя брызнула одна капля… Все
это страшно, когда человек отрывается от жизни… когда нет опоры. А у нас… Дай Бог, чтоб
эта грусть твоя была то, что я думаю, а
не признак какой-нибудь болезни… то хуже. Вот горе, перед которым я упаду без защиты, без силы… А то, ужели туман, грусть, какие-то сомнения, вопросы могут лишить нас нашего блага, нашей…
Впрочем, старик
бывал очень доволен, если хороший урожай или возвышенная цена даст дохода больше прошлогоднего: он называл
это благословением Божиим. Он только
не любил выдумок и натяжек к приобретению денег.
«Еще к тетке обратилась! — думал он, —
этого недоставало! Вижу, что ей жаль, что любит, пожалуй… да
этой любви можно, как товару на бирже, купить во столько-то времени, на столько-то внимания, угодливости…
Не ворочусь, — угрюмо думал он. — Прошу покорно, Ольга, девочка! по ниточке,
бывало, ходила. Что с ней?»
—
Не могу: я у князя Тюменева обедаю; там будут все Горюновы и она, она… Лиденька, — прибавил он шепотом. — Что
это вы оставили князя? Какой веселый дом! На какую ногу поставлен! А дача! Утонула в цветах! Галерею пристроили, gothique. [в готическом стиле (фр.).] Летом, говорят, будут танцы, живые картины. Вы будете
бывать?
На лице Захара выразилась недоверчивость, или, лучше сказать, покойная уверенность, что
этого не бывает.