Неточные совпадения
Русь! вижу тебя, из моего чудного, прекрасного далека тебя вижу: бедно, разбросанно и неприютно в тебе; не развеселят, не испугают взоров дерзкие
дива природы, венчанные дерзкими
дивами искусства, города с многооконными высокими дворцами, вросшими в утесы, картинные дерева и плющи, вросшие в домы, в шуме и в вечной пыли водопадов; не опрокинется назад голова посмотреть
на громоздящиеся без конца над нею и в вышине каменные глыбы; не блеснут сквозь наброшенные одна
на другую темные арки, опутанные виноградными сучьями, плющами и несметными миллионами диких роз, не блеснут сквозь них вдали вечные линии сияющих гор, несущихся в серебряные ясные небеса.
Засверкали глазенки у татарчонка, а Печорин будто не замечает; я заговорю о другом, а он, смотришь, тотчас собьет разговор
на лошадь Казбича. Эта история продолжалась всякий раз, как приезжал Азамат. Недели три спустя стал я замечать, что Азамат бледнеет и сохнет, как бывает от любви в романах-с. Что за
диво?..
Основу основал, проткал насквозь всю ночь, // Поставил свой товар на-диво, // Засел, надувшися, спесиво, // От лавки не отходит прочь // И думает: лишь только день настанет, // То всех покупщиков к себе он переманит.
Пример такой
на свете не один:
И
диво ли, когда жить хочет мещанин,
Как именитый гражданин,
А сошка мелкая, как знатный дворянин.
— Где ж ты обедаешь? — спросил Тарантьев. —
Диво, право: Обломов гуляет в роще, не обедает дома… Когда ж ты
на квартиру-то? Ведь осень
на дворе. Приезжай посмотреть.
Клим выпустил обидчика,
Обидчик сел
на бревнышко,
Платком широким клетчатым
Отерся и сказал:
— Твоя взяла! и
диво ли?
Такие сказы чудные
Посыпались… И
диво ли?
Ходить далеко за́ словом
Не надо — всё прописано
На собственной спине.
Смотрят мужики — что за
диво! — ходит барин в плисовых панталонах, словно кучер, а сапожки обул с оторочкой; рубаху красную надел и кафтан тоже кучерской; бороду отпустил, а
на голове така шапонька мудреная, и лицо такое мудреное, — пьян, не пьян, а и не в своем уме.
Игорь-князь во злат стремень вступает,
В чистое он поле выезжает.
Солнце тьмою путь ему закрыло,
Ночь грозою птиц перебудила,
Свист зверей несется, полон гнева,
Кличет
Див над ним с вершины древа,
Кличет
Див, как половец в дозоре,
За Сулу,
на Сурож,
на Поморье,
Корсуню и всей округе ханской,
И тебе, болван Тмутороканский!
В третий день окончилась борьба
На реке кровавой
на Каяле,
И погасли в небе два столба,
Два светила в сумраке пропали.
Вместе с ними, за море упав,
Два прекрасных месяца затмились —
Молодой Олег и Святослав
В темноту ночную погрузились.
И закрылось небо, и погас
Белый свет над Русскою землею,
И, как барсы лютые,
на нас
Кинулись поганые с войною.
И воздвиглась
на Хвалу Хула,
И
на волю вырвалось Насилье,
Прянул
Див на землю, и была
Ночь кругом и горя изобилье.
Его убийца хладнокровно
Навел удар… спасенья нет:
Пустое сердце бьется ровно,
В руке не дрогнул пистолет.
И что за
диво?.. Издалёка,
Подобный сотням беглецов,
На ловлю счастья и чинов
Заброшен к нам по воле рока.
Смеясь, он дерзко презирал
Земли чужой язык и нравы;
Не мог щадить он нашей славы,
Не мог понять в сей миг кровавый,
На что он руку поднимал!..
Там нагляделся дед таких
див, что стало ему надолго после того рассказывать: как повели его в палаты, такие высокие, что если бы хат десять поставить одну
на другую, и тогда, может быть, не достало бы.
— Ну, теперь пойдет голова рассказывать, как вез царицу! — сказал Левко и быстрыми шагами и радостно спешил к знакомой хате, окруженной низенькими вишнями. «Дай тебе бог небесное царство, добрая и прекрасная панночка, — думал он про себя. — Пусть тебе
на том свете вечно усмехается между ангелами святыми! Никому не расскажу про
диво, случившееся в эту ночь; тебе одной только, Галю, передам его. Ты одна только поверишь мне и вместе со мною помолишься за упокой души несчастной утопленницы!»
— Что тут за невидальщина? десять раз
на день, случается, видишь это зелье; какое ж тут
диво? Не вздумала ли дьявольская рожа посмеяться?
Чумаки долго думали, подперши батогами подбородки свои, крутили головами и сказали, что не слышали такого
дива на крещеном свете, чтобы гетьманскую грамоту утащил черт.
Такой страх навело
на них это
диво.
Тут показалось новое
диво: облака слетели с самой высокой горы, и
на вершине ее показался во всей рыцарской сбруе человек
на коне, с закрытыми очами, и так виден, как бы стоял вблизи.
Тосковать ему случалось часто и прежде, и не
диво бы, что пришла она в такую минуту, когда он завтра же, порвав вдруг со всем, что его сюда привлекло, готовился вновь повернуть круто в сторону и вступить
на новый, совершенно неведомый путь, и опять совсем одиноким, как прежде, много надеясь, но не зная
на что, многого, слишком многого ожидая от жизни, но ничего не умея сам определить ни в ожиданиях, ни даже в желаниях своих.
Даже вьельфильки, и в тех иногда отыщешь такое, что только
диву дашься
на прочих дураков, как это ей состариться дали и до сих пор не заметили!
И не
диво, что бела:
Мать брюхатая сидела
Да
на снег лишь и глядела!
Все
диву дались, а Дарья Сергевна, всплеснув руками и громко вскрикнувши, так и покатилась
на стоявший возле диван.
— Шабаш! — крикнул Самоквасов. Не хотел он, чтоб песенники продолжали старинную песню про то, как
на лежавшее в степи тело белое прилетали три пташечки: родна матушка, сестра да молода вдова. Пущай, мол, подумает Авдотья Марковна, что про иное
диво чудное в песне пелося — пущай догадается да про себя хоть маленько подумает.
— Так точно-с, — с покорным видом отвечал Фадеев, а сам
диву дался, отчего это Чапурин не кричит
на него, не ругается. «Должно быть, еще ничего ему не известно», — думает он сам про себя.
Сказали попу, тот благословил, и как зачал солдат густым басом забирать громче да громче, так все
диву дались, а церковный староста даже
на корточки присел от сердечного умиленья.
— Не один миллион, три, пять, десять наживешь, — с жаром стал уверять Патапа Максимыча Стуколов. — Лиха беда начать, а там загребай деньги. Золота
на Ветлуге, говорю тебе, видимо-невидимо. Чего уж я — человек бывалый, много видал золотых приисков — и в Сибири и
на Урале, а как посмотрел я
на ветлужские палестины, так и у меня с
дива руки опустились… Да что тут толковать, слушай. Мы так положим, что
на все
на это дело нужно сто тысяч серебром.
Оказалось, однако, что, несмотря
на все старания полицеймейстера и городского головы, музыкальное
диво в губернаторский дом перевезти было невозможно.
Солнце с полден своротило, когда запылилась дорожка, ведущая к Свиблову. Тихо в погосте: Сушило после обеда отдыхал, дьячок Игнатий да пономарь Ипатий гоняли голубей; поповы, дьячковы и пономаревы дети по грибы ушли, один Груздок сидел возле мостика, ловя в мутном омуте гольцов
на удочку. Заслышав шум подъезжавшей тележки, поднял он голову и, увидев молодого человека, одетого по-немецкому,
диву дался.
Диво ли, что теперь
на нашей трудной земле и древа, и травы, и скоты, и звери, и всякие гады ползущие не от Бога, а от врага, не славу Божию исповедуют, а вражеским козням
на человеческую погубу служат?
Диву дался Патап Максимыч. Сколько лет
на свете живет, книги тоже читает, с хорошими людьми водится, а досель не слыхал, не ведал про такую штуку… Думалось ему, что паломник из-за моря вывез свою матку, а тут закоптелый лесник, последний, может быть, человек, у себя в зимнице такую же вещь держит.
Покои двухсаженной вышины, оклеенные пестрыми, хоть и сильно загрязненными обоями, бронзовые люстры с подвесными хрусталями, зеркала хоть и тускловатые, но возвышавшиеся чуть не до потолка, триповые, хоть и закопченные занавеси
на окнах, золоченые карнизы, расписной потолок — все это непривычному Алексею казалось такою роскошью, таким богатством, что в его голове тотчас же сверкнула мысль: «Эх, поладить бы мне тогда с покойницей Настей, повести бы дело не как у нас с нею сталось, в таких бы точно хоромах я жил…» Все
дивом казалось Алексею: и огромный буфетный шкап у входа, со множеством полок, уставленных бутылками и хрустальными графинами с разноцветными водками, и блестящие медные тазы по сажени в поперечнике, наполненные кусками льду и трепетавшими еще стерлядями, и множество столиков, покрытых грязноватыми и вечно мокрыми салфетками, вкруг которых чинно восседали за чаем степенные «гости», одетые наполовину в сюртуки, наполовину в разные сибирки, кафтанчики, чупаны и поддевки.
Широко раскрытыми глазами глядела
на нее изумленная Таня. Сообразить не могла, что за новое
диво содеялось над ее «сударыней»…
— Так и сказала. «Уходом», говорит, уйду, — продолжал Патап Максимыч. — Да посмотрела бы ты
на нее в ту пору, кумушка.
Диву дался, сначала не знал, как и говорить с ней. Гордая передо мной такая стоит, голову кверху, слез и в заводе нет, говорит как режет, а глаза как уголья, так и горят.
И убоина [Говядина.] у тамошнего мужика не за
диво, и солонины
на зиму запас бывает, немалое поспорье по лесным деревушкам от лосей приходится…
Ужин готов. Патап Максимыч стал гостей за стол усаживать. Явились и стерляди, и индейки, и другие кушанья,
на славу Никитишной изготовленные. Отличилась старушка: так настряпала, что не жуй, не глотай, только с
диву брови подымай. Молодой Снежков, набравшийся в столицах толку по части изысканных обедов и тонких вин, не мог скрыть своего удивленья и сказал Аксинье Захаровне...
А Черномор? Он за седлом,
В котомке, ведьмою забытый,
Еще не знает ни о чем;
Усталый, сонный и сердитый
Княжну, героя моего
Бранил от скуки молчаливо;
Не слыша долго ничего,
Волшебник выглянул — о
диво!
Он видит: богатырь убит;
В крови потопленный лежит;
Людмилы нет, все пусто в поле;
Злодей от радости дрожит
И мнит: свершилось, я
на воле!
Но старый карла был неправ.
— А — а, — усмехался Андриевский, —
на улице?.. Так что же, что
на улице. Познания не всегда обнаруживаются даже в классе. А невежество проявляется
на всяком месте… Что он тогда говорил о «
диве»? А?
Подивилася она такому чуду чудному,
диву дивному, порадовалась своему цветочку аленькому, заветному и пошла назад в палаты свои дворцовые; и в одной из них стоит стол накрыт, и только она подумала: «Видно, зверь лесной, чудо морское
на меня не гневается, и будет он ко мне господин милостивый», — как
на белой мраморной стене появилися словеса огненные: «Не господин я твой, а послушный раб.
Идет она
на высокое крыльцо его палат каменных; набежала к ней прислуга и челядь дворовая, подняли шум и крик; прибежали сестрицы любезные и, увидамши ее,
диву дались красоте ее девичьей и ее наряду царскому, королевскому; подхватили ее под руки белые и повели к батюшке родимому; а батюшка нездоров лежит, нездоров и нерадошен, день и ночь ее вспоминаючи, горючими слезами обливаючись; и не вспомнился он от радости, увидамши свою дочь милую, хорошую, пригожую, меньшую, любимую, и дивился красоте ее девичьей, ее наряду царскому, королевскому.
Дивуется честной купец такому чуду чудному и такому
диву дивному, и ходит он по палатам изукрашенным да любуется, а сам думает: «Хорошо бы теперь соснуть да всхрапнуть», — и видит, стоит перед ним кровать резная, из чистого золота,
на ножках хрустальныих, с пологом серебряным, с бахромою и кистями жемчужными; пуховик
на ней как гора лежит, пуху мягкого, лебяжьего.
— Эх вы, рыболовы! — говорил между тем Костяков, поправляя свои удочки и поглядывая по временам злобно
на Александра, — куда вам рыбу ловить! ловили бы вы мышей, сидя там у себя,
на диване; а то рыбу ловить! Где уж ловить, коли из рук ушла? чуть во рту не была, только что не жареная!
Диво еще, как у вас с тарелки не уходит!
Там еще другое
диво:
Море вздуется бурливо,
Закипит, подымет вой,
Хлынет
на берег пустой,
Расплеснется в скором беге,
И очутятся
на бреге,
В чешуе, как жар горя,
Тридцать три богатыря,
Все красавцы удалые,
Великаны молодые,
Все равны, как
на подбор —
С ними дядька Черномор.
В свете ж вот какое чудо:
Остров
на море лежит,
Град
на острове стоит,
Каждый день идет там
диво:
Море вздуется бурливо,
Закипит, подымет вой,
Хлынет
на берег пустой,
Расплеснется в скором беге —
И останутся
на бреге
Тридцать три богатыря,
В чешуе златой горя,
Все красавцы молодые,
Великаны удалые,
Все равны, как
на подбор;
Старый дядька Черномор
С ними из моря выходит
И попарно их выводит,
Чтобы остров тот хранить
И дозором обходить —
И той стражи нет надежней,
Ни храбрее, ни прилежней.
«А какое ж это
диво?»
«Где-то вздуется бурливо
Окиян, подымет вой,
Хлынет
на берег пустой,
Расплеснется в шумном беге,
И очутятся
на бреге,
В чешуе, как жар горя,
Тридцать три богатыря,
Все красавцы молодые,
Великаны удалые,
Все равны, как
на подбор,
С ними дядька Черномор».
В свете есть иное
диво:
Море вздуется бурливо,
Закипит, подымет вой,
Хлынет
на берег пустой,
Разольется в шумном беге,
И очутятся
на бреге,
В чешуе, как жар горя,
Тридцать три богатыря,
Все красавцы удалые,
Великаны молодые,
Все равны, как
на подбор,
С ними дядька Черномор.
— Это чтобы обмануть, обвесить, утащить —
на все первый сорт. И не то чтоб себе
на пользу — всё в кабак! У нас в М. девятнадцать кабаков числится — какие тут прибытки
на ум пойдут! Он тебя утром
на базаре обманул, ан к полудню, смотришь, его самого кабатчик до нитки обобрал, а там, по истечении времени, гляди, и у кабатчика либо выручку украли, либо безменом по темю — и дух вон. Так оно колесом и идет. И за дело! потому, дураков учить надо. Только вот что
диво: куда деньги деваются, ни у кого их нет!
Все окружающие
диву давались, смотря
на нее, и даже в сердце Егора Егоровича запала надежда
на возможность объяснения с присмиревшей домоправительницей,
на освобождение его, с ее согласия, от тягостной для него связи и
на брак с Глашей, которая через несколько месяцев должна была сделаться матерью и пока тщательно скрывала свое положение, что, к счастью для нее, было еще возможно.
— Слушай, Лизочка, что я тебе скажу, — промолвила вдруг Марфа Тимофеевна, усаживая Лизу подле себя
на кровати и поправляя то ее волосы, то косынку. — Это тебе только так сгоряча кажется, что горю твоему пособить нельзя. Эх, душа моя,
на одну смерть лекарства нет! Ты только вот скажи себе: «Не поддамся, мол, я, ну его!» — и сама потом как
диву дашься, как оно скоро, хорошо проходит. Ты только потерпи.
— Разумеется, моя прелесть! — отвечал он. — Подождем только обещанное
диво. Очень любопытно
на него посмотреть.
— Подлинно
диво, он ее, говорят, к ярмарке всереди косяка пригонил, и так гнал, что ее за другими конями никому видеть нельзя было, и никто про нее не знал, опричь этих татар, что приехали, да и тем он сказал, что кобылица у него не продажная, а заветная, да ночью ее от других отлучил и под Мордовский ишим в лес отогнал и там
на поляне с особым пастухом пас, а теперь вдруг ее выпустил и продавать стал, и ты погляди, что из-за нее тут за чудеса будут и что он, собака, за нее возьмет, а если хочешь, ударимся об заклад, кому она достанется?
Это была последняя их умолвка
на дороге, и через несколько минут езды пред ними завиднелись вдали блудящие звездочки петербургских огней, а наконец вот он и сам «полнощных стран краса и
диво».