Неточные совпадения
Герои
наши видели много бумаги, и черновой и белой, наклонившиеся головы, широкие затылки, фраки, сертуки губернского покроя и даже просто какую-то светло-серую куртку, отделившуюся весьма резко, которая, своротив голову набок и положив ее почти на самую бумагу, выписывала бойко и замашисто какой-нибудь протокол об оттяганье земли или описке имения, захваченного каким-нибудь мирным помещиком, покойно доживающим век свой под судом, нажившим себе и детей и внуков под его покровом, да слышались урывками короткие выражения, произносимые хриплым голосом: «Одолжите, Федосей Федосеевич, дельце за № 368!» — «Вы всегда куда-нибудь затаскаете пробку
с казенной чернильницы!» Иногда голос более величавый, без сомнения одного из начальников, раздавался повелительно: «На, перепиши! а не то снимут сапоги и просидишь
ты у меня шесть суток не евши».
Нам должно было спускаться еще верст пять по обледеневшим скалам и топкому снегу, чтоб достигнуть станции Коби. Лошади измучились, мы продрогли; метель гудела сильнее и сильнее, точно
наша родимая, северная; только ее дикие напевы были печальнее, заунывнее. «И
ты, изгнанница, — думал я, — плачешь о своих широких, раздольных степях! Там есть где развернуть холодные крылья, а здесь
тебе душно и тесно, как орлу, который
с криком бьется о решетку железной своей клетки».
И когда она являлась на работах, приходя к Раскольникову, или встречалась
с партией арестантов, идущих на работы, — все снимали шапки, все кланялись: «Матушка, Софья Семеновна, мать
ты наша, нежная, болезная!» — говорили эти грубые клейменые каторжные этому маленькому и худенькому созданию.
— Нет, Родя, но он уже знает о
нашем приезде. Мы слышали, Родя, что Петр Петрович был так добр, навестил
тебя сегодня, —
с некоторою робостию прибавила Пульхерия Александровна.
— А чего такого? На здоровье! Куда спешить? На свидание, что ли? Все время теперь
наше. Я уж часа три
тебя жду; раза два заходил,
ты спал. К Зосимову два раза наведывался: нет дома, да и только! Да ничего, придет!.. По своим делишкам тоже отлучался. Я ведь сегодня переехал, совсем переехал,
с дядей. У меня ведь теперь дядя… Ну да к черту, за дело!.. Давай сюда узел, Настенька. Вот мы сейчас… А как, брат, себя чувствуешь?
«
Ты наше упование,
ты наше все!» О мамаша!..» Злоба накипала в нем все сильнее и сильнее, и если бы теперь встретился
с ним господин Лужин, он, кажется, убил бы его!
Читатель! Верно, нет сомненья,
Что не одобришь
ты конёва рассужденья;
Но
с самой древности, в
наш даже век,
Не так ли дерзко человек
О воле судит Провиденья,
В безумной слепоте своей,
Не ведая его ни цели, ни путей?
А жаль, что незнаком
Ты с нашим петухом...
Но поведу твоего Андрея, куда
ты не мог идти… и
с ним будем проводить в дело
наши юношеские мечты».
— Вот избаловался-то человек:
с квартиры тяжело съехать! —
с удивлением произнес Штольц. — Кстати, о деньгах: много их у
тебя? Дай мне рублей пятьсот: надо сейчас послать; завтра из
нашей конторы возьму…
—
Ты засыпал бы
с каждым днем все глубже — не правда ли? А я?
Ты видишь, какая я? Я не состареюсь, не устану жить никогда. А
с тобой мы стали бы жить изо дня в день, ждать Рождества, потом Масленицы, ездить в гости, танцевать и не думать ни о чем; ложились бы спать и благодарили Бога, что день скоро прошел, а утром просыпались бы
с желанием, чтоб сегодня походило на вчера… вот
наше будущее — да? Разве это жизнь? Я зачахну, умру… за что, Илья? Будешь ли
ты счастлив…
— Ну, мы
с тобой не разбросались, Илья. Где же
наша скромная, трудовая тропинка? — спросил Штольц.
Ой! ночка, ночка пьяная!
Не светлая, а звездная,
Не жаркая, а
с ласковым
Весенним ветерком!
И
нашим добрым молодцам
Ты даром не прошла!
Сгрустнулось им по женушкам,
Оно и правда:
с женушкой
Теперь бы веселей!
Иван кричит: «Я спать хочу»,
А Марьюшка: — И я
с тобой! —
Иван кричит: «Постель узка»,
А Марьюшка: — Уляжемся! —
Иван кричит: «Ой, холодно»,
А Марьюшка: — Угреемся! —
Как вспомнили ту песенку,
Без слова — согласилися
Ларец свой попытать.
— У нас забота есть.
Такая ли заботушка,
Что из домов повыжила,
С работой раздружила нас,
Отбила от еды.
Ты дай нам слово крепкое
На
нашу речь мужицкую
Без смеху и без хитрости,
По правде и по разуму,
Как должно отвечать,
Тогда свою заботушку
Поведаем
тебе…
Пошли порядки старые!
Последышу-то
нашему,
Как на беду, приказаны
Прогулки. Что ни день,
Через деревню катится
Рессорная колясочка:
Вставай! картуз долой!
Бог весть
с чего накинется,
Бранит, корит;
с угрозою
Подступит —
ты молчи!
Увидит в поле пахаря
И за его же полосу
Облает: и лентяи-то,
И лежебоки мы!
А полоса сработана,
Как никогда на барина
Не работал мужик,
Да невдомек Последышу,
Что уж давно не барская,
А
наша полоса!
Ты дай нам слово верное
На
нашу речь мужицкую
Без смеху и без хитрости,
По совести, по разуму,
По правде отвечать,
Не то
с своей заботушкой
К другому мы пойдем...
Ты проклинал некогда обычай варварский в продаже черных невольников в отдаленных селениях твоего отечества; возвратись, — повторил я, — не будь свидетелем
нашего затмения и да не возвестиши стыда
нашего твоим согражданам, беседуя
с ними о
наших нравах.
А! вот: «Спешу между прочим уведомить
тебя, что приехал чиновник
с предписанием осмотреть всю губернию и особенно
наш уезд (значительно поднимает палец вверх).
— Не понимаю
тебя, — сказал Левин, поднимаясь на своем сене, — как
тебе не противны эти люди. Я понимаю, что завтрак
с лафитом очень приятен, но неужели
тебе не противна именно эта роскошь? Все эти люди, как прежде
наши откупщики, наживают деньги так, что при наживе заслуживают презрение людей, пренебрегают этим презрением, а потом бесчестно нажитым откупаются от прежнего презрения.
— Нет, я так рада случаю побыть
с тобою наедине, и признаюсь, как ни хорошо мне
с ними, жалко
наших зимних вечеров вдвоем.
— Я не понимаю, — сказал Сергей Иванович, заметивший неловкую выходку брата, — я не понимаю, как можно быть до такой степени лишенным всякого политического такта. Вот чего мы, Русские, не имеем. Губернский предводитель —
наш противник,
ты с ним ami cochon [запанибрата] и просишь его баллотироваться. А граф Вронский… я друга себе из него не сделаю; он звал обедать, я не поеду к нему; но он
наш, зачем же делать из него врага? Потом,
ты спрашиваешь Неведовского, будет ли он баллотироваться. Это не делается.
— Напрасно ж
ты уважал меня в этом случае, — возразил
с унылою улыбкою Павел Петрович. — Я начинаю думать, что Базаров был прав, когда упрекал меня в аристократизме. Нет, милый брат, полно нам ломаться и думать о свете: мы люди уже старые и смирные; пора нам отложить в сторону всякую суету. Именно, как
ты говоришь, станем исполнять
наш долг; и посмотри, мы еще и счастье получим в придачу.
— И я не поеду. Очень нужно тащиться за пятьдесят верст киселя есть. Mathieu хочет показаться нам во всей своей славе; черт
с ним! будет
с него губернского фимиама, обойдется без
нашего. И велика важность, тайный советник! Если б я продолжал служить, тянуть эту глупую лямку, я бы теперь был генерал-адъютантом. Притом же мы
с тобой отставные люди.
— Вот как мы
с тобой, — говорил в тот же день, после обеда Николай Петрович своему брату, сидя у него в кабинете: — в отставные люди попали, песенка
наша спета. Что ж? Может быть, Базаров и прав; но мне, признаюсь, одно больно: я надеялся именно теперь тесно и дружески сойтись
с Аркадием, а выходит, что я остался назади, он ушел вперед, и понять мы друг друга не можем.
— Лучше… лучше. Там места привольные, речные, гнездо
наше; а здесь теснота, сухмень… Здесь мы осиротели. Там у нас, на Красивой-то на Мечи, взойдешь
ты на холм, взойдешь — и, Господи Боже мой, что это? а?.. И река-то, и луга, и лес; а там церковь, а там опять пошли луга. Далече видно, далече. Вот как далеко видно… Смотришь, смотришь, ах
ты, право! Ну, здесь точно земля лучше: суглинок, хороший суглинок, говорят крестьяне; да
с меня хлебушка-то всюду вдоволь народится.
— Не буду, Лина, не сердись! Нет, Самгин,
ты почувствуй: ведь это владыки
наши будут, а? Скомандуют: по местам! И все пойдет, как по маслу. Маслице, хи… Ах, милый, давно я
тебя не видал! Седеешь? Теперь мы
с тобой по одной тропе пойдем.
— Как везде, у нас тоже есть случайные и лишние люди. Она — от закавказских прыгунов и не
нашего толка. Взбалмошная. Об йогах книжку пишет,
с восточными розенкрейцерами знакома будто бы. Богатая. Муж — американец, пароходы у него. Да, — вот
тебе и Фимочка! Умирала, умирала и вдруг — разбогатела…
— Смирно-о! Эй,
ты, рябой, — подбери брюхо! Что
ты — беременная баба? Носки, носки, черт вас возьми! Сказано: пятки — вместе, носки — врозь. Харя чертова — как
ты стоишь? Чего у
тебя плечо плеча выше? Эх вы, обормоты, дураково племя. Смирно-о! Равнение налево, шагом… Куда
тебя черти двигают, свинья тамбовская, куда? Смирно-о! Равнение направо, ша-агом… арш! Ать — два, ать — два, левой, левой… Стой! Ну — черти не
нашего бога, ну что мне
с вами делать, а?
— Тихонько — можно, — сказал Лютов. — Да и кто здесь знает, что такое конституция,
с чем ее едят? Кому она тут нужна? А слышал
ты: будто в Петербурге какие-то хлысты, анархо-теологи, вообще — черти не
нашего бога, что-то вроде цезаропапизма проповедуют? Это, брат, замечательно! — шептал он, наклоняясь к Самгину. — Это — очень дальновидно! Попы, люди чисто русской крови, должны сказать свое слово! Пора. Они — скажут, увидишь!
— Тайна сия велика есть! — откликнулся Лютов, чокаясь
с Алиной коньяком, а опрокинув рюмку в рот, сказал, подмигнув: — Однако полагаю, что мы
с тобою — единоверцы: оба верим в нирвану телесного и душевного благополучия. И — за веру
нашу ненавидим себя; знаем: благополучие — пошлость, Европа
с Лютером, Кальвином, библией и всем, что не по недугу нам.
— И к чему, при
нашей бедности, эти принципиальные нежности? — бормотал он, выкатывая глаза то на Варвару, то на Татьяну, которая не замечала его. А
с Гогиным Гусаров был на
ты, но слушал его дурашливые речи внимательно, как ученик.
— Вечером, после пожара, он говорил… странно! Он как будто старался внушить мне, что
ты устроила меня рядом
с ним намеренно, по признаку некоторого сродства
наших характеров и как бы в целях взаимного воспитания
нашего…
— Я сам был свидетелем, я ехал рядом
с Бомпаром. И это были действительно рабочие.
Ты понимаешь дерзость? Остановить карету посла Франции и кричать в лицо ему: «Зачем даете деньги
нашему царю, чтоб он бил нас? У него своих хватит на это».
Старый башкирец молчал и глядел на коменданта
с видом совершенного бессмыслия. «Что же
ты молчишь? — продолжал Иван Кузмич, — али бельмес по-русски не разумеешь? Юлай, спроси-ка у него по-вашему, кто его подослал в
нашу крепость?»
— Ну, матушка, — возразил Иван Кузмич, — оставайся, пожалуй, коли
ты на крепость
нашу надеешься. Да
с Машей-то что нам делать? Хорошо, коли отсидимся или дождемся сикурса; [Сикурс (воен., устар.) — помощь.] ну, а коли злодеи возьмут крепость?
В это время из толпы народа, вижу, выступил мой Савельич, подходит к Пугачеву и подает ему лист бумаги. Я не мог придумать, что из того выйдет. «Это что?» — спросил важно Пугачев. «Прочитай, так изволишь увидеть», — отвечал Савельич. Пугачев принял бумагу и долго рассматривал
с видом значительным. «Что
ты так мудрено пишешь? — сказал он наконец. —
Наши светлые очи не могут тут ничего разобрать. Где мой обер-секретарь?»
Если б
ты, взлетев под облака,
Нашу славу
с дедовскою славой
Сочетал на долгие века,
Чтоб прославить сына Святослава...
— Во владение Кирилу Петровичу! Господь упаси и избави: у него часом и своим плохо приходится, а достанутся чужие, так он
с них не только шкурку, да и мясо-то отдерет. Нет, дай бог долго здравствовать Андрею Гавриловичу, а коли уж бог его приберет, так не надо нам никого, кроме
тебя,
наш кормилец. Не выдавай
ты нас, а мы уж за
тебя станем. — При сих словах Антон размахнул кнутом, тряхнул вожжами, и лошади его побежали крупной рысью.
— Скажи Кирилу Петровичу, чтоб он скорее убирался, пока я не велел его выгнать со двора… пошел! — Слуга радостно побежал исполнить приказание своего барина; Егоровна всплеснула руками. «Батюшка
ты наш, — сказала она пискливым голосом, — погубишь
ты свою головушку! Кирила Петрович съест нас». — «Молчи, няня, — сказал
с сердцем Владимир, — сейчас пошли Антона в город за лекарем». — Егоровна вышла.
— Отец
наш, кормилец, — отвечали люди, — умрем, не оставим
тебя, идем
с тобою.
Владимир потупил голову, люди его окружили несчастного своего господина. «Отец
ты наш, — кричали они, целуя ему руки, — не хотим другого барина, кроме
тебя, прикажи, осударь,
с судом мы управимся. Умрем, а не выдадим». Владимир смотрел на них, и странные чувства волновали его. «Стойте смирно, — сказал он им, — а я
с приказным переговорю». — «Переговори, батюшка, — закричали ему из толпы, — да усовести окаянных».
Борис. Кто ж это знал, что нам за любовь
нашу так мучиться
с тобой! Лучше б бежать мне тогда!
Кабанов. Поди-ка поговори
с маменькой, что она
тебе на это скажет. Так, братец, Кулигин, все
наше семейство теперь врозь расшиблось. Не то что родные, а точно вороги друг другу. Варвару маменька точила-точила; а та не стерпела, да и была такова — взяла да и ушла.
Катерина (улыбаясь). Прогнать! Где уж!
С нашим ли сердцем! Кабы
ты не пришел, так я, кажется, сама бы к
тебе пришла.
Глаша.
Нашей бы хозяйке за ним быть, она б его скоро прекратила. Что ж я, дура, стою-то
с тобой! Прощай! (Уходит.)
— Ничего, муха. Свалилось колесо; я его поправил, теперь покуриваю да калякаю
с нашими ребятами.
Ты откуда?
— Слышите ли? — говорил голова
с важною осанкою, оборотившись к своим сопутникам, — комиссар сам своею особою приедет к
нашему брату, то есть ко мне, на обед! О! — Тут голова поднял палец вверх и голову привел в такое положение, как будто бы она прислушивалась к чему-нибудь. — Комиссар, слышите ли, комиссар приедет ко мне обедать! Как думаешь, пан писарь, и
ты, сват, это не совсем пустая честь! Не правда ли?
— И
ты поверил ему! Врет он, проклятый! Когда-нибудь попаду, право, поколочу его собственными руками. О, я ему поспущу жиру! Впрочем, нужно наперед поговорить
с нашим подсудком, нельзя ли судом
с него стребовать… Но не об этом теперь дело. Ну, что ж, обед был хороший?
— Так
ты думаешь, земляк, что плохо пойдет
наша пшеница? — говорил человек,
с вида похожий на заезжего мещанина, обитателя какого-нибудь местечка, в пестрядевых, запачканных дегтем и засаленных шароварах, другому, в синей, местами уже
с заплатами, свитке и
с огромною шишкою на лбу.
— Ведь это народ-то у нас, Маврикий Маврикиевич, совсем без стыда! — восклицал Трифон Борисыч. —
Тебе Аким третьего дня дал четвертак денег,
ты их пропил, а теперь кричишь. Доброте только вашей удивляюсь
с нашим подлым народом, Маврикий Маврикиевич, только это одно скажу!