Неточные совпадения
— А ведь
ты верно, — уныло согласился Зыков. — Потащат
наше золото старателишки. Это уж как пить дадут.
Ты их только помани… Теперь за ними не уследишь днем
с огнем, а тогда и подавно! Только, я думаю, — прибавил он, — врешь
ты все…
— Неужто правда, андел мой? А? Ах, божже мой… да, кажется, только бы вот дыхануть одинова дали, а то ведь эта
наша конпания — могила. Заживо все помираем… Ах, друг
ты мой, какое
ты словечко выговорил! Сам, говоришь, и бумагу читал? Правильная совсем бумага?
С орлом?..
— Ну, что он? Поди, из лица весь выступил? А? Ведь ему это без смерти смерть. Как другая цепная собака: ни во двор, ни со двора не пущает. Не поглянулось ему? А?.. Еще сродни мне приходится по мамыньке — ну, да мне-то это все едино. Это уж мамынькино дело: она
с ним дружит. Ха-ха!.. Ах, андел
ты мой, Андрон Евстратыч! Пряменько
тебе скажу: вдругорядь
нашу Фотьянку
с праздником делаешь, — впервой, когда россыпь открыл, а теперь — словечком своим озолотил.
— Перестань убиваться-то, — ласково уговаривал жену Акинфий Назарыч. — Москва слезам не верит… Хорошая-то родня по хорошим, а
наше уж такое
с тобой счастье.
— Молчи, Марья! — окликнула ее мать. —
Ты бы вот завела своего мужика да и мудрила над ним… Не больно-то много ноне
с зятя возьмешь, а
наш Прокопий воды не замутит.
— А
ты не больно, родитель, тово… — неожиданно заявил насмелившийся Яша. — Не
наша причина
с Тарасом, ежели Феня тово… убежала, значит, в Тайболу. Мы ее как домой тащили, а она свое… Одним словом, дура.
— Кабак тут не причина, маменька… Подшибся народ вконец, вот из последних и канпанятся по кабакам. Все одно за конпанией-то пропадом пропадать… И
наше дело взять: какая нам такая печаль до Родиона Потапыча, когда
с Ястребова
ты в месяц цалковых пятнадцать получишь. Такого случая не скоро дождешься… В другой раз Кедровскую дачу не будем открывать.
— Погоди, зять, устроимся, — утешал Яша покровительственным тоном. — Дай срок, утвердимся… Только бы одинова дыхнуть. А на баб
ты не гляди: известно, бабы. Они, брат,
нашему брату в том роде, как лошади железные путы… Знаю по себе, Проня… А в лесу-то мы
с тобой зажили бы припеваючи… Надоела, поди, фабрика-то?
— Да говори
ты толком… — приставал к нему Мыльников. — Убегла, значит,
наша Федосья Родивоновна. Ну, так и говори… И
с собой ничего не взяла, все бросила. Вот какое вышло дело!
— Трудненько, поди,
тебе, Семеныч,
с казенного-то хлеба прямо на
наше волчье положенье перейти? — пытал Петр Васильич, наигрывая единственным оком. — Скучненько, поди, а?
—
Наш, поди, балчуговский, без
тебя знаю… — смело отвечала Марья, за словом в карман не лазившая вообще. — Почитай, в суседях
с Петром Семенычем жили…
Понимаешь ли ты, что подвергать какого-нибудь человека, — ну, хоть женщину, какому-нибудь из этих по —
нашему с тобою и по правде вздоров, — ну, какому-нибудь, все равно, понимаешь ли ты, что подвергать этому гадко, гнусно, бесчестно?
Неточные совпадения
Герои
наши видели много бумаги, и черновой и белой, наклонившиеся головы, широкие затылки, фраки, сертуки губернского покроя и даже просто какую-то светло-серую куртку, отделившуюся весьма резко, которая, своротив голову набок и положив ее почти на самую бумагу, выписывала бойко и замашисто какой-нибудь протокол об оттяганье земли или описке имения, захваченного каким-нибудь мирным помещиком, покойно доживающим век свой под судом, нажившим себе и детей и внуков под его покровом, да слышались урывками короткие выражения, произносимые хриплым голосом: «Одолжите, Федосей Федосеевич, дельце за № 368!» — «Вы всегда куда-нибудь затаскаете пробку
с казенной чернильницы!» Иногда голос более величавый, без сомнения одного из начальников, раздавался повелительно: «На, перепиши! а не то снимут сапоги и просидишь
ты у меня шесть суток не евши».
Нам должно было спускаться еще верст пять по обледеневшим скалам и топкому снегу, чтоб достигнуть станции Коби. Лошади измучились, мы продрогли; метель гудела сильнее и сильнее, точно
наша родимая, северная; только ее дикие напевы были печальнее, заунывнее. «И
ты, изгнанница, — думал я, — плачешь о своих широких, раздольных степях! Там есть где развернуть холодные крылья, а здесь
тебе душно и тесно, как орлу, который
с криком бьется о решетку железной своей клетки».
И когда она являлась на работах, приходя к Раскольникову, или встречалась
с партией арестантов, идущих на работы, — все снимали шапки, все кланялись: «Матушка, Софья Семеновна, мать
ты наша, нежная, болезная!» — говорили эти грубые клейменые каторжные этому маленькому и худенькому созданию.
— Нет, Родя, но он уже знает о
нашем приезде. Мы слышали, Родя, что Петр Петрович был так добр, навестил
тебя сегодня, —
с некоторою робостию прибавила Пульхерия Александровна.
— А чего такого? На здоровье! Куда спешить? На свидание, что ли? Все время теперь
наше. Я уж часа три
тебя жду; раза два заходил,
ты спал. К Зосимову два раза наведывался: нет дома, да и только! Да ничего, придет!.. По своим делишкам тоже отлучался. Я ведь сегодня переехал, совсем переехал,
с дядей. У меня ведь теперь дядя… Ну да к черту, за дело!.. Давай сюда узел, Настенька. Вот мы сейчас… А как, брат, себя чувствуешь?