Неточные совпадения
Что может быть на свете хуже
Семьи, где бедная жена
Грустит о недостойном
муже,
И днем и вечером одна;
Где скучный
муж, ей цену зная
(Судьбу, однако ж, проклиная),
Всегда нахмурен, молчалив,
Сердит и холодно-ревнив!
Таков я. И того ль искали
Вы чистой, пламенной душой,
Когда с такою простотой,
С таким умом ко мне
писали?
Ужели жребий вам такой
Назначен строгою судьбой?
Илья Ильич ходит не так, как ходил ее покойный
муж, коллежский секретарь Пшеницын, мелкой, деловой прытью, не
пишет беспрестанно бумаг, не трясется от страха, что опоздает в должность, не глядит на всякого так, как будто просит оседлать его и поехать, а глядит он на всех и на все так смело и свободно, как будто требует покорности себе.
Много в свете таких
мужей, как Захар. Иногда дипломат небрежно выслушает совет жены, пожмет плечами — и втихомолку
напишет по ее совету.
Он употреблял стихи по примеру Ломоносова, и ныне все вслед за ними не воображают, чтобы другие стихи быть могли, как ямбы, как такие, какими
писали сии оба знаменитые
мужи.
— Прочти, о тебе Долли
пишет, — начала было Кити улыбаясь, но вдруг остановилась, заметив переменившееся выражение лица
мужа.
Просидев дома целый день, она придумывала средства для свиданья с сыном и остановилась на решении
написать мужу. Она уже сочиняла это письмо, когда ей принесли письмо Лидии Ивановны. Молчание графини смирило и покорило ее, но письмо, всё то, что она прочла между его строками, так раздражило ее, так ей возмутительна показалась эта злоба в сравнении с ее страстною законною нежностью к сыну, что она возмутилась против других и перестала обвинять себя.
«Я объявила
мужу»,
писала она и долго сидела, не в силах будучи
писать далее.
Узнав о близких отношениях Алексея Александровича к графине Лидии Ивановне, Анна на третий день решилась
написать ей стоившее ей большого труда письмо, в котором она умышленно говорила, что разрешение видеть сына должно зависеть от великодушия
мужа. Она знала, что, если письмо покажут
мужу, он, продолжая свою роль великодушия, не откажет ей.
Между тем как он
писал свое, она думала о том, как ненатурально внимателен был ее
муж с молодым князем Чарским, который очень бестактно любезничал с нею накануне отъезда.
В конце мая, когда уже всё более или менее устроилось, она получила ответ
мужа на свои жалобы о деревенских неустройствах. Он
писал ей, прося прощения в том, что не обдумал всего, и обещал приехать при первой возможности. Возможность эта не представилась, и до начала июня Дарья Александровна жила одна в деревне.
Анна
написала письмо
мужу, прося его о разводе, и в конце ноября, расставшись с княжной Варварой, которой надо было ехать в Петербург, вместе с Вронским переехала в Москву. Ожидая каждый день ответа Алексея Александровича и вслед затем развода, они поселились теперь супружески вместе.
Она быстро пошла в дом, в свой кабинет, села к столу и
написала мужу...
Она подошла к столу,
написала мужу: «Я получила ваше письмо.
Писать и входить в сношения с
мужем ей было мучительно и подумать: она могла быть спокойна, только когда не думала о
муже.
Вернувшись домой, Вронский нашел у себя записку от Анны. Она
писала: «Я больна и несчастлива. Я не могу выезжать, но и не могу долее не видать вас. Приезжайте вечером. В семь часов Алексей Александрович едет на совет и пробудет до десяти». Подумав с минуту о странности того, что она зовет его прямо к себе, несмотря на требование
мужа не принимать его, он решил, что поедет.
Все ее поведение представляло ряд несообразностей; единственные письма, которые могли бы возбудить справедливые подозрения ее
мужа, она
написала к человеку почти ей чужому, а любовь ее отзывалась печалью: она уже не смеялась и не шутила с тем, кого избирала, и слушала его и глядела на него с недоумением.
— Как везде, у нас тоже есть случайные и лишние люди. Она — от закавказских прыгунов и не нашего толка. Взбалмошная. Об йогах книжку
пишет, с восточными розенкрейцерами знакома будто бы. Богатая.
Муж — американец, пароходы у него. Да, — вот тебе и Фимочка! Умирала, умирала и вдруг — разбогатела…
— Приглашали. Мой
муж декорации
писал, у нас актеры стаями бывали, ну и я — постоянно в театре, за кулисами. Не нравятся мне актеры, все — герои. И в трезвом виде, и пьяные. По-моему, даже дети видят себя вернее, чем люди этого ремесла, а уж лучше детей никто не умеет мечтать о себе.
— Он — двоюродный брат
мужа, — прежде всего сообщила Лидия, а затем, в тоне осуждения, рассказала, что Туробоев служил в каком-то комитете, который называл «Комитетом Тришкина кафтана», затем ему предложили место земского начальника, но он сказал, что в полицию не пойдет. Теперь
пишет непонятные статьи в «Петербургских ведомостях» и утверждает, что муза редактора — настоящий нильский крокодил, он живет в цинковом корыте в квартире князя Ухтомского и князь
пишет передовые статьи по его наущению.
— Не могу, ждет
муж. Да, я замужем, пятый месяц, — не знал? Впрочем, я еще не
писала отцу.
— Мы принимали в Париже; потом уехали на воды; там
муж устраивал праздники, балы: тогда
писали в газетах.
Он не договорил и задумался. А он ждал ответа на свое письмо к жене. Ульяна Андреевна недавно
написала к хозяйке квартиры, чтобы ей прислали… теплый салоп, оставшийся дома, и дала свой адрес, а о
муже не упомянула. Козлов сам отправил салоп и
написал ей горячее письмо — с призывом, говорил о своей дружбе, даже о любви…
Переписка продолжалась еще три — четыре месяца, — деятельно со стороны Кирсановых, небрежно и скудно со стороны их корреспондента. Потом он и вовсе перестал отвечать на их письма; по всему видно было, что он только хотел передать Вере Павловне и ее
мужу те мысли Лопухова, из которых составилось такое длинное первое письмо его, а исполнив эту обязанность, почел дальнейшую переписку излишнею. Оставшись раза два — три без ответа, Кирсановы поняли это и перестали
писать.
Почему, например, когда они, возвращаясь от Мерцаловых, условливались на другой день ехать в оперу на «Пуритан» и когда Вера Павловна сказала
мужу: «Миленький мой, ты не любишь этой оперы, ты будешь скучать, я поеду с Александром Матвеичем: ведь ему всякая опера наслажденье; кажется, если бы я или ты
написали оперу, он и ту стал бы слушать», почему Кирсанов не поддержал мнения Веры Павловны, не сказал, что «в самом деле, Дмитрий, я не возьму тебе билета», почему это?
Когда мы возвратились к Вере Павловне, она и ее
муж объяснили мне, что это вовсе не удивительно. Между прочим, Кирсанов тогда
написал мне для примера небольшой расчет на лоскутке бумаги, который уцелел между страниц моего дневника. Я перепишу тебе его; но прежде еще несколько слов.
Она бросалась в постель, закрывала лицо руками и через четверть часа вскакивала, ходила по комнате, падала в кресла, и опять начинала ходить неровными, порывистыми шагами, и опять бросалась в постель, и опять ходила, и несколько раз подходила к письменному столу, и стояла у него, и отбегала и, наконец, села,
написала несколько слов, запечатала и через полчаса схватила письмо, изорвала, сожгла, опять долго металась, опять
написала письмо, опять изорвала, сожгла, и опять металась, опять
написала, и торопливо, едва запечатав, не давая себе времени надписать адреса, быстро, быстро побежала с ним в комнату
мужа, бросила его да стол, и бросилась в свою комнату, упала в кресла, сидела неподвижно, закрыв лицо руками; полчаса, может быть, час, и вот звонок — это он, она побежала в кабинет схватить письмо, изорвать, сжечь — где ж оно? его нет, где ж оно? она торопливо перебирала бумаги: где ж оно?
Девушка, перепуганная будущностью, стала
писать просьбу за просьбой; дело дошло до государя, он велел переследовать его и прислал из Петербурга чиновника. Вероятно, средства Ярыжкиной не шли до подкупа столичных, министерских и жандармских следопроизводителей, и дело приняло иной оборот. Помещица отправилась в Сибирь на поселение, ее
муж был взят под опеку, все члены уголовной палаты отданы под суд: чем их дело кончилось, не знаю.
Они описывают здешнюю печальную жизнь, бедность и горе, просят
мужей о расторжении брака и проч., но таким тоном, как будто описывают вчерашнюю попойку: «Ну, вот наконец
пишу я вам письмишко…
— Даже весьма просто: вы переводите весь капитал на маменьку, а она вам
пишет духовную — так и так, отказываю все по своей смерти
мужу в вечное и потомственное владение и собственность нерушимо. Дом-то ведь на маменьку, — ну, так заодно и капитал пойдет.
— Отлично, — проговорила она, когда чтение кончилось. — Как вы полагаете, Анатолий Петрович, порядочному
мужу кто-нибудь посмеет
написать подобную гадость?
Ежели, например, в вологодскую деревню, то, сказывают, там мужики исправные, и девушка Наташа, которую туда, тоже за такие дела, замуж выдали,
писала, что живет с
мужем хорошо, ест досыта и завсе зимой в лисьей шубе ходит.
— «И рече преподобный Памва ученику своему, — нараспев стала Таифа читать, — се убо глаголю, чадо, яко приидут дние, внегда расказят иноцы книги, загладят отеческая жития и преподобных
мужей предания, пишущие тропари́ и еллинская писания. Сего ради отцы реша: «Не
пишите доброю грамотою, в пустыне живущие, словес на кожаных хартиях, хочет бо последний род загладити жития святых отец и писати по своему хотению».
Не умея почти
писать, она любила читать или слушать светские книги, и, выписывая их ежегодно, она составила порядочную библиотеку, заведенную, впрочем, уже ее
мужем.
— Она мне
пишет; я ее
муж, и она мне поручила получать деньги.
Вернувшись домой, Гиршфельд тотчас же распорядился послать за Стефанией Павловной,
написав ей коротенькую записку. Она вскоре явилась. Он усадил ее на диван и дрожащим от волнения голосом передал ей только что устроенную ее
мужем сцену.
— Идемте, идемте… Я не знаю, кто это делает, но
мужа осаждают анонимными письмами. Он мне не показывал, а только вскользь говорил об этом.
Пишут какую-то грязную площадную гадость про меня и про вас. Словом, прошу вас, не ходите к нам.
Ей было лет семнадцать, когда в NN стоял пехотный полк; когда он ушел, ушла и лекарская дочь с каким-то подпоручиком; через год
писала она из Киева, просила прощенья и благословения и извещала, что подпоручик женился на ней; через год еще
писала она из Кишинева, что
муж ее оставил, что она с ребенком в крайности.
Пелагея была супруга одного храброго воина, ушедшего через неделю после свадьбы в милицию и с тех пор не сыскавшего времени ни воротиться, ни
написать весть о смерти своей, чем самым он оставил Пелагею в весьма неприятном положении вдовы, состоящей в подозрении, что ее
муж жив.
Об разных укорах и намеках, которые Вы мне
пишете, я не хочу и говорить, потому что все они несправедливы; но что касается до высылки к Вам крестьянки Аксиньи, то я по закону никакого права не имею этого сделать: мы можем наших крестьян отчуждать из своего владения, а нарушать их браки не в нашей власти;
муж Аксиньи, который ее привез теперь сюда, очень хорошо это знает, и мне очень странна показалась Ваша просьба: неужели Вы думали, что я позволю себе высылать Вам ваших любовниц?
— Не позволите ли вы мне
написать о вашем предложении Егору Егорычу Марфину и доктору Сверстову —
мужу gnadige Frau? — спросил он.
Gnadige Frau поняла справедливость слов
мужа и окончательно ушла в свою комнату, а Сверстов тотчас принялся
писать предполагаемое им письмо, окончив которое он немедля же загасил свечку, хлобыснулся на свою постель и заснул крепчайшим сном.
Оставшись одна, она действительно принялась сочинять ответ
мужу, но оказалось, что в ответе этом наговорила ему гораздо более резких выражений, чем было в письме Тулузова: она назвала даже Ченцова человеком негодным, погубившим себя и ее, уличала его, что об Аксюте он говорил все неправду; затем так запуталась в изложении своих мыслей и начала
писать столь неразборчивым почерком, что сама не могла ни понять, ни разобрать того, что
написала, а потому, разорвав с досадой свое сочинение, сказала потом Тулузову...
— Вот видите, какой он прелестный человек, — произнесла Муза Николаевна, — и после всего этого еще осмеливается
писать Аркадию письма! Прочти, пожалуйста, Аграфене Васильевне письмо Янгуржеева! — прибавила она
мужу.
— Кажется, знает!.. — отвечала Фатеева довольно холодно. — По крайней мере, я слышала, что
муж к ней и к Есперу Иванычу, как к родственникам своим,
писал обо всем, и она, вероятно, больше симпатизирует ему.
— Не слепой быть, а, по крайней мере, не выдумывать, как делает это в наше время одна прелестнейшая из женщин, но не в этом дело: этот Гомер
написал сказание о знаменитых и достославных
мужах Греции, описал также и богов ихних, которые беспрестанно у него сходят с неба и принимают участие в деяниях человеческих, — словом, боги у него низводятся до людей, но зато и люди, герои его, возводятся до богов; и это до такой степени, с одной стороны, простое, а с другой — возвышенное создание, что даже полагали невозможным, чтобы это сочинил один человек, а думали, что это песни целого народа, сложившиеся в продолжение веков, и что Гомер только собрал их.
С Фатеевой у Павла шла беспрерывная переписка: она
писала ему письма, дышащие страстью и нежностью; описывала ему все свои малейшие ощущения, порождаемые постоянною мыслью об нем, и ко всему этому прибавляла, что она больше всего хлопочет теперь как-нибудь внушить
мужу мысль отпустить ее в Москву. Павел с неописанным и бешеным восторгом ждал этой минуты…
Клеопатра Петровна уехала из Москвы, очень рассерженная на Павла. Она дала себе слово употребить над собой все старания забыть его совершенно; но скука, больной
муж, смерть отца Павла, который, она знала, никогда бы не позволил сыну жениться на ней, и, наконец, ожидание, что она сама скоро будет вдовою, — все это снова разожгло в ней любовь к нему и желание снова возвратить его к себе. Для этой цели она
написала ему длинное и откровенное письмо...
— Что муж-то?.. Он добрый; пьяный только…
Пишет, вон, к Есперу Иванычу: «Дяденька, Клеопаша опять ко мне приехала; я ей все простил, потому что сам неправ против нее был», — проговорила Анна Гавриловна: она все еще продолжала сердиться на Фатееву за дочь.
— Я уже этого не знаю — я баба; а говорю, что в народе толкуют. Изволь-ка вот ты
написать, — прибавила она Вихрову, — что в предписании
мужу сказано насчет моленной; да и мужиков всех опроси, что никогда не было, чтобы брали с них!
Вихров, по наружности, слушал эти похвалы довольно равнодушно, но, в самом деле, они очень ему льстили, и он вошел в довольно подробный разговор с молодыми людьми, из которого узнал, что оба они были сами сочинители; штатский
писал статьи из политической экономии, а военный — очерки последней турецкой войны, в которой он участвовал; по некоторым мыслям и по некоторым выражениям молодых людей, Вихров уже не сомневался, что оба они были самые невинные писатели; Мари между тем обратилась к
мужу.