Неточные совпадения
Лицо его не представляло ничего особенного; оно было почти такое же, как у многих худощавых стариков, один подбородок только выступал очень далеко вперед, так что он должен был всякий раз закрывать его платком, чтобы не заплевать;
маленькие глазки еще не потухнули и бегали из-под высоко выросших бровей, как
мыши, когда, высунувши из темных нор остренькие морды, насторожа уши и моргая усом, они высматривают, не затаился ли где кот или шалун мальчишка, и нюхают подозрительно самый воздух.
Два месяца он провозился у себя на квартире без отдыха около
мыши, которую засадил в
маленькую деревянную клеточку, и добился наконец до того, что
мышь становилась на задние лапки, ложилась и вставала по приказу, и продал потом ее тоже очень выгодно.
Клим зажег свечу, взял в правую руку гимнастическую гирю и пошел в гостиную, чувствуя, что ноги его дрожат. Виолончель звучала громче, шорох был слышней. Он тотчас догадался, что в инструменте —
мышь, осторожно положил его верхней декой на пол и увидал, как из-под нее выкатился мышонок,
маленький, как черный таракан.
Листья, сорванные ветром, мелькали в воздухе, как летучие
мыши, сыпался мелкий дождь, с крыш падали тяжелые капли, барабаня по шелку зонтика, сердито ворчала вода в проржавевших водосточных трубах. Мокрые, хмуренькие домики смотрели на Клима заплаканными окнами. Он подумал, что в таких домах удобно жить фальшивомонетчикам, приемщикам краденого и несчастным людям. Среди этих домов забыто торчали
маленькие церковки.
Летом отправлялись за город, в ильинскую пятницу — на Пороховые Заводы, и жизнь чередовалась обычными явлениями, не внося губительных перемен, можно было бы сказать, если б удары жизни вовсе не достигали
маленьких мирных уголков. Но, к несчастью, громовой удар, потрясая основания гор и огромные воздушные пространства, раздается и в норке
мыши, хотя слабее, глуше, но для норки ощутительно.
Хлеб здесь принимается порядочно, но мужики жалуются на прожорливость бурундучков, тех
маленьких лесных зверков, вроде
мышей, которыми мы любовались в лесах.
Дядюшка Оскар Филипыч принадлежал к тому типу молодящихся старичков, которые постоянно улыбаются самым сладким образом, ходят
маленькими шажками, в качестве старых холостяков любят дамское общество и непременно имеют какую-нибудь странность: один боится
мышей, другой не выносит каких-нибудь духов, третий целую жизнь подбирает коллекцию тросточек разных исторических эпох и т. д.
Лицо у него
маленькое, глазки желтенькие, волосы вплоть до бровей, носик остренький, уши пребольшие, прозрачные, как у летучей
мыши, борода словно две недели тому назад выбрита, и никогда ни
меньше не бывает, ни больше.
Журавль очень прожорлив и за недостатком корма, приготовляемого для него человеческими руками, жадно глотает все что ни попало: семена разных трав, ягоды всякого рода, мелких насекомых и земляных червей, наконец ящериц, лягушек,
мышей,
маленьких сусликов и карбышей, не оперившихся мелких птичек и всяких змей; к последним журавль имеет особенный аппетит.
Бывало, сидит он в уголку с своими «Эмблемами» — сидит… сидит; в низкой комнате пахнет гераниумом, тускло горит одна сальная свечка, сверчок трещит однообразно, словно скучает,
маленькие стенные часы торопливо чикают на стене,
мышь украдкой скребется и грызет за обоями, а три старые девы, словно Парки, молча и быстро шевелят спицами, тени от рук их то бегают, то странно дрожат в полутьме, и странные, также полутемные мысли роятся в голове ребенка.
Чистые покои"были
маленькие, узенькие комнатки; в них пахло затхлостью,
мышами и тараканами; половицы шатались и изобиловали щелями и дырами, прогрызенными крысами; газетная бумага, которою обклеены были стены, местами висела клочьями, местами совсем была отодрана.
Нередко приходили еще начетчики: Пахомий, человек с большим животом, в засаленной поддевке, кривой на один глаз, обрюзглый и хрюкающий; Лукиан,
маленький старичок, гладкий, как
мышь, ласковый и бойкий, а с ним большой, мрачный человек, похожий на кучера, чернобородый, с мертвым лицом, неприятным, но красивым, с неподвижными глазами.
Но всего лучше ему удавался старый чеканщик Гоголев, в виде летучей
мыши с большими ушами, ироническим носом и
маленькими ножками о шести когтях каждая.
С правого бока стола привешена на медной цепочке чернильница; покачиваясь, она бросает на одеяло тень,
маленькую и тёмную, как
мышь.
Наконец Машенька как будто начала сердиться, нос у неё заострился, а
маленькие твёрдые губы часто вздрагивали, оскаливая мелкие, как у
мыши, острые зубы.
Была она
маленькая, худая, а ноги толстые; лицо имела острое и злые, чёрные, как у
мыши, глаза. Она нравилась ему: было в ней что-то крепкое, честное, и он настойчиво уговаривал её, но Саша смеялась над его речами нехорошим смехом.
Марья Львовна. Она мечется, как испуганная летучая
мышь, эта
маленькая, темная мысль!..
Все эти большие и
маленькие люди были обеспокоены целым рядом неблагоприятных примет, и настроение было угнетенное: разбилось в передней зеркало, самовар гудел каждый день и, как нарочно, даже теперь гудел; рассказывали, что из ботинка Нины Федоровны, когда она одевалась, выскочила
мышь.
Вечерний сумрак окутал поле; лес вдали стал плотно чёрен, как гора. Летучая
мышь маленьким тёмным пятном бесшумно мелькала в воздухе, и точно это она сеяла тьму. Далеко на реке был слышен стук колёс парохода по воде; казалось, что где-то далеко летит огромная птица и это её широкие крылья бьют воздух могучими взмахами. Лунёв припомнил всех людей, которые ему мешали жить, и всех их, без пощады, наказал. От этого ему стало ещё приятнее… И один среди поля, отовсюду стиснутый тьмою, он тихо запел…
В своем рукавистом салопе и ушастом капоре она напоминала летучую
мышь.
Маленькая, юркая и беззубая.
Из мокрой слизистой норы выползла противная, бородавчатая, цвета мрака, жаба… Заныряла в воздухе летучая
мышь, заухал на весь лес филин, только что сожравший
маленькую птичку, дремавшую около гнезда в ожидании рассвета; филину вторит сова, рыдающая больным ребенком. Тихо и жалобно завыл голодный волк, ему откликнулись его товарищи, и начался дикий лесной концерт — ария полуночников.
Я перебежал впопыхах свою залу, схватил в передней с вешалки пальто, взял шляпу и выскочил за двери. Спускаясь с лестницы, слабо освещенной крошечною каминною лампою, я на одном повороте, нос к носу, столкнулся с какой-то
маленькой фигурой, которая быстро посторонилась и, как летучая
мышь, без всякого шума шмыгнула по ступеням выше. Когда эта фигурка пробегала под лампою, я узнал ее по темному шерстяному платью, клетчатому фланелевому салопу и красному капору.
Келья матери игуменьи стояла вблизи церкви. Это была бревенчатая пятистенная изба со светелкой и деревянным шатровым крылечком. В сенях встретила гостей
маленькая послушница в черной плисовой повязке. Она низко поклонилась и, как
мышь, исчезла неслышными шагами в темноте.
Его изумил гнев
маленькой старушки в очках, всегда тихой, никого не осуждавшей, в её словах было что-то поражающе искреннее, хотя и ненужное, жалкое, как мышиный писк против быка, который наступил на хвост
мыши, не видя этого и не желая. Артамонов сел в своё кресло, задумался.
Мыши шуршат… Иной раз по руке у тебя быстро перекатится
маленький мягкий комок, — вздрогнешь и ещё глубже чувствуешь обилие живого, и сама земля оживёт под тобой, сочная, близкая, родная тебе.
На нем была светло-зеленая мантия, подбитая
мышьим мехом, с длинным шлейфом, который несли двадцать
маленьких пажей в пунцовых платьях.
Небо зажглось мириадами звезд. В темноте быстро опустившейся ночи шумно влетали на балкон летучие
мыши и по стенам шуршали отвратительные, похожие видом на
маленьких крокодильчиков ящерки, вполне, впрочем, безопасные.
Маленькая чистенькая
мышь, величиною с наперсток, обнюхивала проволоку и дрожала от страха.
В передней юркнула
маленькая мужская фигурка с большой лысиной и в коричневом сюртуке, в калошах вместо сапог, и прошуршала, как
мышь.
Иссохший, бледный, с фанатически горящими
маленькими глазками; большие темные усы, — как будто держит в зубах толстую
мышь.
Мелкие чувства зависти, досады, оскорбленного самолюбия,
маленького, уездного человеконенавистничества, того самого, которое заводится в
маленьких чиновниках от водки и от сидячей жизни, закопошились в нем, как
мыши… Дождавшись конца мазурки, он вошел в залу и направился к жене. Анна Павловна сидела в это время с кавалером и, обмахиваясь веером, кокетливо щурила глаза и рассказывала, как она когда-то танцевала в Петербурге. (Губы у нее были сложены сердечком и произносила она так: «У нас, в Пютюрбюрге».)
В каждом письме он подробно ей сообщает о своем здоровье и житье, — что сегодня у него была изжога, что покалывает в бок, что
маленький угар был, что
мышь мешала ему спать.
Он в той же деревянной
маленькой церкви молился и божие слово читал, и его
маленькая церковка ему с людьми хоть порою тесна была, да зато перегудинскому попу в его каменном храме так было просторно, что он чуть ли не сам-друг с пономарем по всей церкви расхаживал и смотрел, как смело на амвон церковная
мышь выбегала и опять под амвон пряталась.
Даже
мыши и те сгинули. Капельмейстер, чистоплюй, во все углы носом потыкал, — приказал в мышиные щели толченого стекла насыпать. Тварь божия ему, вишь, помешала. Ну и ушли все скопом в лабаз соседний, не по стеклу ж танцевать. Лапки свои — не казенные. Совсем домовому обидно стало, как своей последней компании он решился. Ишь хлуп гусиный, — на
малое время до лагерного сбора с командой втиснулся, а распорядки заводит, будто он тут и помирать собрался.