Неточные совпадения
— Очень жаль, —
сказал я ему, — очень жаль,
Максим Максимыч, что нам до срока надо расстаться.
— Да не зайдет ли он вечером сюда? —
сказал Максим Максимыч, — или ты, любезный, не пойдешь ли к нему за чем-нибудь?.. Коли пойдешь, так
скажи, что здесь
Максим Максимыч; так и
скажи… уж он знает… Я тебе дам восьмигривенный на водку…
— Как я рад, дорогой
Максим Максимыч. Ну, как вы поживаете? —
сказал Печорин.
— Слава Богу! —
сказал Максим Максимыч, подошедший к окну в это время. — Экая чудная коляска! — прибавил он, — верно какой-нибудь чиновник едет на следствие в Тифлис. Видно, не знает наших горок! Нет, шутишь, любезный: они не свой брат, растрясут хоть англинскую!
Лакей, не оборачиваясь, бормотал что-то про себя, развязывая чемодан.
Максим Максимыч рассердился; он тронул неучтивца по плечу и
сказал: — Я тебе говорю, любезный…
Половину следующего дня она была тиха, молчалива и послушна, как ни мучил ее наш лекарь припарками и микстурой. «Помилуйте, — говорил я ему, — ведь вы сами
сказали, что она умрет непременно, так зачем тут все ваши препараты?» — «Все-таки лучше,
Максим Максимыч, — отвечал он, — чтоб совесть была покойна». Хороша совесть!
—
Максим Максимыч, —
сказал я, подошедши к нему, — а что это за бумаги вам оставил Печорин?
На другой день утром я проснулся рано; но
Максим Максимыч предупредил меня. Я нашел его у ворот сидящего на скамейке. «Мне надо сходить к коменданту, —
сказал он, — так пожалуйста, если Печорин придет, пришлите за мной…»
— Как вы думаете,
Максим Максимыч, —
сказал он мне, показывая подарки, — устоит ли азиатская красавица против такой батареи?
— Послушайте,
Максим Максимыч! —
сказал Печорин, приподнявшись. — Ведь вы добрый человек, — а если отдадим дочь этому дикарю, он ее зарежет или продаст. Дело сделано, не надо только охотою портить; оставьте ее у меня, а у себя мою шпагу…
Возвратясь в крепость, я рассказал
Максиму Максимычу все, что случилось со мною и чему был я свидетель, и пожелал узнать его мнение насчет предопределения. Он сначала не понимал этого слова, но я объяснил его как мог, и тогда он
сказал, значительно покачав головою...
После нескольких минут молчания Григорий Александрович
сказал мне: «Послушайте,
Максим Максимыч, мы этак ее не довезем живую».
— Ведь сейчас прибежит!.. —
сказал мне
Максим Максимыч с торжествующим видом, — пойду за ворота его дожидаться… Эх! жалко, что я не знаком с Н…
—
Максим Р-ряхин, —
сказал он о себе.
— А я — Ловцов,
Максим, — звучно
сказал лохматый. — Эти двое уполномочены были дело вести, а меня общество уполномочило на мировую.
— Н-да, чудим, —
сказал Стратонов, глядя в лицо Варвары, как на циферблат часов. — Представь меня,
Максим, — приказал он, подняв над головой бобровую шапку и как-то глупо, точно угрожая, заявил Варваре: — Я знаком с вашим мужем.
Они вышли из врат и направились лесом. Помещик
Максимов, человек лет шестидесяти, не то что шел, а, лучше
сказать, почти бежал сбоку, рассматривая их всех с судорожным, невозможным почти любопытством. В глазах его было что-то лупоглазое.
В своем комментарии к этому творению Ареопагита св.
Максим Исповедник говорит следующее: «Мы
сказали, что если Бог, сверхсущественно сущий (ύπερουσίως δν), называется безначальным и всего виновником, то антитезой, предлогом бытия и бессущностным (εσχατον των όντων και οίνούσιον) подобно тому, как Бог сверхсущностен, является материя (Ολη), она называется и не (μη) существующим и существующим в (εν) Боге, возникая благодаря Его благости, и через смещение с чувственным становится не вполне злом и не вполне добром, обнаруживаясь через неустойчивое (αστατον).
Бог есть виновник-не только бытия, но и небытия, эта головокружительная по смелости и глубокомыслию формула принадлежит не кому иному, как таинственному автору «Ареопагитик» и комментатору его св.
Максиму Исповеднику, — столпам православного богословствования [В творении «О божественных именах» св. Дионисий Ареопагит говорит, что, «если позволительно
сказать, само не-сущее стремится к благу, стоящему выше всего существующего, старается и само как-нибудь быть в благе» (και αυτό το μη öv έφίεται και φιλονικεϊ πως εν τοίγαθώ και αυτό είναι) (De d. п., IV, 3 Migne, III, 64714).
Она стала что-то говорить быстро, непонятно;
Максимов, прищурясь, наклонился ко мне и
сказал...
— Первое время, недели две, и не знала я, где Варя-то с
Максимом, а потом прибежал от нее мальчонке бойкенький,
сказал.
— Для
Максима необходима спокойная жизнь и такие развлечения… как это вам
сказать… Одним словом, чисто деревенские, — объяснил доктор Надежде Васильевне. — Покой, хорошее питание, прогулки, умеренная физическая работа — вот что ему необходимо вместе с деревенским воздухом и подходящим обществом.
— Нарочно не говорил я, что араратские рассказывают про иерусалимского старца и про христа и царя
Максима, —
сказал Денисов. — Боялся запугать ее. Ты ведь говорил, что от этих сказаний возникло в ней охлаждение к вере. Если она будет на соборе, тоже ни слова об этом не
скажу. А надо, чтоб она была. Пускай не радеет, пускай ничего не говорит, оденется во что хочет… Шутка
сказать — миллион! Не надо его упускать, надо, чтоб она волей или неволей осталась у вас.
Максим Комар первый уверовал, что иерусалимский старец не прост человек, и за то старец во всем доверился ему и
сказал, что много нового надо ввести у араратских, одно исправить, другое дополнить, третье отменить.
— Да это все известно нам, Егорушка. А ты расскажи-ка лучше мне про
Максима, — прерывая Денисова,
сказал Николай Александрыч.
— Да, это так, — подумавши немножко,
сказал Николай Александрыч. — А какие ж новые правила вводит
Максим? Из твоих писем трудно понять, что это за правила…
— Когда бываю восторжен духом, мои речи еще трудней понять. Сочтешь меня ума лишенным, богохульником, неверным… И все посмеются надо мной и поругаются мне, и будет мое имя проречено. Орудием яко зло нечистого сочтут меня, человеком, уготованным геенне огненной! —
сказал Егор Сергеич. — Дан мне дар говорить новыми язы́ки; новые законы даны мне. И те дары получил я прямо из уст христа и пророка
Максима.
— Нет, — ответил Патап Максимыч, — тут другое…
Сказал ты мне тогда, что Зубкова
Максима Алексеича за фальшивы бумажки в острог посадили и что бумажки те Красноярского скита послушник ему продавал.
И не напрасно приснился отрок. Только что
Максим Иванович о сем изрек, почти, так
сказать, в самую ту минуту приключилось с новорожденным нечто: вдруг захворал. И болело дитя восемь дней, молились неустанно, и докторов призывали, и выписали из Москвы самого первого доктора по чугунке. Прибыл доктор, рассердился. «Я, говорит, самый первый доктор, меня вся Москва ожидает». Прописал капель и уехал поспешно. Восемьсот рублей увез. А ребеночек к вечеру помер.
Испугался было и
Максим Иванович: «Чей такой?» — спросил;
сказали ему.
— Пойми меня, Анна, —
сказал Максим мягче. — Я не стал бы напрасно говорить тебе жестокие вещи. У мальчика тонкая нервная организация. У него пока есть все шансы развить остальные свои способности до такой степени, чтобы хотя отчасти вознаградить его слепоту. Но для этого нужно упражнение, а упражнение вызывается только необходимостью. Глупая заботливость, устраняющая от него необходимость усилий, убивает в нем все шансы на более полную жизнь.
— Плохо кончил
Максим, —
сказали себе паны и приписали это специальному заступничеству св. Петра за своего наместника.
Максима считали умершим.
— Чего ты боишься? Поди сюда, моя умная крошка, —
сказал Максим с необычной нежностью. И, когда она, ослабевая от этой ласки, подошла к нему со слезами на глазах, он погладил ее шелковистые волосы своей большой рукой и
сказал...
— Вот-вот! —
сказал Максим. — Ты понял разницу. Когда-то, — ты был еще ребенком, — мать пыталась объяснить тебе звуками краски.
— Ну, не бреши по-пустому, —
сказал Максим. — Песня хорошая — не дудке чета, если только человек умеет петь как следует. Вот послушаем, Петрусю, Иохимову песню. Поймешь ли ты только, малый?
— Так вот ты где успокоился, старый разбойник? —
сказал Максим задумчиво. — Как он попал сюда, в Колодню?
Эта неожиданная идея поразила
Максима таким удивлением, что он в первую минуту не знал, что
сказать сестре. Он заставил ее повторить свои опыты и, присмотревшись к напряженному выражению лица слепого, покачал головой.
Девочка точно исполнила свое обещание и даже раньше, чем Петрусь мог на это рассчитывать. На следующий же день, сидя в своей комнате за обычным уроком с
Максимом, он вдруг поднял голову, прислушался и
сказал с оживлением...
— Ну, на этот раз дядя
Максим отпустит тебя, —
сказала Анна Михайловна, — я у него попрошу.
— Да, —
сказал Максим, — это очень похоже, и мы, с открытыми глазами, не сумели бы усвоить это лучше тебя.
— Что должно было исчезнуть — исчезло, —
сказал Максим как-то холодно… — Они жили по-своему, вы ищите своего…
Между тем крохотная женщина, чувствовавшая себя, по-видимому, совсем как дома, отправилась навстречу подходившему к ним на своих костылях
Максиму и, протянув ему руку,
сказала тоном снисходительного одобрения...
— Secundo, я шляхтич славного герба, в котором вместе с «копной и вороной» недаром обозначается крест в синем поле. Яскульские, будучи хорошими рыцарями, не раз меняли мечи на требники и всегда смыслили кое-что в делах неба, поэтому ты должна мне верить. Ну а в остальном, что касается orbisterrarum, то есть всего земного, слушай, что тебе
скажет пан
Максим Яценко, и учись хорошо.
— Ты
сказала не все? — спросил
Максим после минутного молчания.
— Вот, ты увидишь человека, —
сказал, сверкая глазами,
Максим, — который вправе роптать на судьбу и на людей. Поучись у него переносить свою долю… А ты…
— Зол и похож на Петра… понимаю, — задумчиво
сказал Максим.
Он, слепой, будет собирать сотни разряженных франтов и барынь, будет им разыгрывать разные там… вальсы и ноктюрны (правду
сказать, дальше этих „вальсов“ и „ноктюрнов“ не шли музыкальные познания
Максима), а они будут утирать слезы платочками.
— Вот он спрашивает, —
сказала Эвелина
Максиму, — что может означать выражение «красный звон»? Я не могу ему объяснить.
— Нет, —
сказал Максим. — Я бы
сказал, что это слишком красно…
— Очищается раб божий
Максим! —
сказал он, — отпускаются ему грехи его вольные и невольные!