Неточные совпадения
Он лежал на спине и наслаждался последними следами вчерашнего свидания. «
Люблю,
люблю,
люблю», — дрожало еще в его
ушах лучше всякого пения Ольги; еще на нем покоились последние лучи ее глубокого взгляда. Он дочитывал в нем смысл, определял степень ее любви и стал было забываться сном, как вдруг…
«Всё-таки он хороший человек, правдивый, добрый и замечательный в своей сфере, — говорила себе Анна, вернувшись к себе, как будто защищая его пред кем-то, кто обвинял его и говорил, что его нельзя
любить. Но что это
уши у него так странно выдаются! Или он обстригся?»
— Да, — сказала мать, припудривая прыщик, — он всегда
любил риторику. Больше всего — риторику. Но — почему ты сегодня такой нервный? И
уши у тебя красные…
Она, приговаривая что-то про себя, разгладила его спутанные седые волосы, поцеловала в усы, и, заткнув мохнатые отцовские
уши своими маленькими тоненькими пальцами, сказала: «Ну вот, теперь ты не слышишь, что я тебя
люблю».
В Ванкувере Грэя поймало письмо матери, полное слез и страха. Он ответил: «Я знаю. Но если бы ты видела, как я; посмотри моими глазами. Если бы ты слышала, как я; приложи к
уху раковину: в ней шум вечной волны; если бы ты
любила, как я, — все, в твоем письме я нашел бы, кроме любви и чека, — улыбку…» И он продолжал плавать, пока «Ансельм» не прибыл с грузом в Дубельт, откуда, пользуясь остановкой, двадцатилетний Грэй отправился навестить замок.
— А теперь молчи, Ракитка, теперь все, что буду говорить, не для твоих
ушей будет. Садись сюда в угол и молчи, не
любишь ты нас, и молчи.
Maman не
любила, когда у меня раскраснеются щеки и
уши, и потому мне не велено было слишком бегать.
— Ах, Татьяна Марковна, я вам так благодарна, так благодарна! Вы лучше родной — и Николая моего избаловали до того, что этот поросенок сегодня мне вдруг дорогой слил пулю: «Татьяна Марковна, говорит,
любит меня больше родной матери!» Хотела я ему
уши надрать, да на козлы ушел от меня и так гнал лошадей, что я всю дорогу дрожала от страху.
А в доме Хорошее Дело всё больше не
любили; даже ласковая кошка веселой постоялки не влезала на колени к нему, как лазала ко всем, и не шла на ласковый зов его. Я ее бил за это, трепал ей
уши и, чуть не плача, уговаривал ее не бояться человека.
Был слаб, едва ползал и очень радовался, когда видел меня, просился на руки ко мне,
любил мять
уши мои маленькими мягкими пальцами, от которых почему-то пахло фиалкой.
Прижмется, бывало, ко мне, обнимет, а то схватит на руки, таскает по горнице и говорит: «Ты, говорит, настоящая мне мать, как земля, я тебя больше Варвары
люблю!» А мать твоя, в ту пору, развеселая была озорница — бросится на него, кричит: «Как ты можешь такие слова говорить, пермяк, солены
уши?» И возимся, играем трое; хорошо жили мы, голуба́ душа!
По его рассказу, жена у него была красавица и он очень
любил ее, но как-то раз, повздорив с ней, он поклялся перед образом, что убьет ее, и с этого времени до самого убийства какая-то невидимая сила не переставала шептать ему на
ухо: «Убей, убей!» До суда он сидел в больнице св.
Жажда семейной ласки, материнской, сестриной, нянькиной ласки, так грубо и внезапно оборванной, обратилась в уродливые формы ухаживания (точь-в-точь как в женских институтах «обожание») за хорошенькими мальчиками, за «мазочками»;
любили шептаться по углам и, ходя под ручку или обнявшись в темных коридорах, говорить друг другу на
ухо несбыточные истории о приключениях с женщинами.
А вовсе не Парашины речи-желанья Василью Борисычу она говорила. Высмотрев украдкой, что было в лесочке, вздумалось Фленушке и эту парочку устроить. Очень
любила такие дела, и давно ей хотелось не свою, так чужую свадьбу уходом сыграть. По расчетам ее, дело теперь выпадало подходящее: влез пó пояс Василий Борисыч — полезет по горло; влезет по горло — по́
уши лезь; пó
уши оку́нется — маковку в воду… Того хочет Флена Васильевна, такова ее девичья воля.
— Ну и слава Богу! — сказала мама, испугавшись тому, что он шептал мне на
ухо, — а то я было подумала… Ты, Аркаша, на нас не сердись; умные-то люди и без нас с тобой будут, а вот кто тебя любить-то станет, коли нас друг у дружки не будет?
Тетушка Татьяна Степановна разливала налимью
уху из огромной кастрюли и, накладывая груды икры и печенок, приговаривала: «Покушайте, матушка, братец, сестрица, икорки-то и печеночек-то, ведь как батюшка-то
любил их…» — и я сам видел, как слезы у ней капали в тарелку.
Когда мы подъехали к лесу, я подбежал к Матреше и, похвалив ее прекрасный голос, спросил: «Отчего она никогда не поет в девичьей?» Она наклонилась и шепнула мне на
ухо: «Матушка ваша не
любит слушать наших деревенских песен».
Бабушка же и тетушка ко мне не очень благоволили, а сестрицу мою
любили; они напевали ей в
уши, что она нелюбимая дочь, что мать глядит мне в глаза и делает все, что мне угодно, что «братец — все, а она — ничего»; но все такие вредные внушения не производили никакого впечатления на любящее сердце моей сестры, и никакое чувство зависти или негодования и на одну минуту никогда не омрачали светлую доброту ее прекрасной души.
Он уже минуты с три продевал нитку в иглиное
ухо, не попадал и потому очень сердился на темноту и даже на самую нитку, ворча вполголоса: «Не лезет, варварка; уела ты меня, шельма этакая!» Акакию Акакиевичу было неприятно, что он пришел именно в ту минуту, когда Петрович сердился: он
любил что-либо заказывать Петровичу тогда, когда последний был уже несколько под куражем, или, как выражалась жена его: «осадился сивухой, одноглазый черт».
— Ты ее
любишь? Ты ее
любишь? — горячо шепчет ему на
ухо актриса Торова-Монская.
Все смотрели в пол или на свои ногти. Женни была красна до
ушей: в ней говорила девичья стыдливость, и только няня молча глядела на доктора, стоя у притолоки. Она очень
любила и самого его и его рассказы. Да Лиза, положив на ладонь подбородок, прямо и твердо смотрела в глаза рассказчику.
Gnadige Frau встала и подошла: она также
любила детей и думала, что малютке не заполз ли в
ухо какой-нибудь маленький таракашик.
И вот, только что паровозные огни поравнялись с компанией, она вдруг шепчет на
ухо прапорщику: «Вы всё говорите, что
любите меня.
Я
люблю тебя», и сии слова отозвались во глубине души ее, как небесная, восхитительная музыка; она едва смела верить
ушам своим и…
— А как
любит русских, если б вы знали! — рассказывал мне сосед по креслу, — представьте себе, прихожу я на днях к ней. — Так и так, говорю, позвольте поблагодарить за наслаждение… В Петербурге, говорю, изволили в семьдесят четвертом году побывать… — Так вы, говорит, русский? Скажите, говорит, русским, что они — душки! Все, все русские — душки! а немцы — фи! И еще скажите русским, что они (сосед наклонился к моему
уху и шепнул что-то, чего я, признаюсь, не разобрал)… Это, говорит, меня один кирасир научил!
Русский человек
любит бой перепелов, хотя в нем нет ничего особенно приятного для
уха, и многие держат их в клетках.
После чаю обыкновенно начиналось чтение. Капитан по преимуществу
любил книги исторического и военного содержания; впрочем, он и все прочее слушал довольно внимательно, и, когда Дианка проскулит что-нибудь во сне, или сильно начнет чесать лапой
ухо, или заколотит хвостом от удовольствия, он всегда погрозит ей пальцем и проговорит тихим голосом: «куш!»
— Потому что она никогда не
любила его, а только всем
уши прожужжала своею любовью, желая выйти замуж за богатого человека, — прибавляла Мими, задумчиво вздыхая, как бы говоря: «Не то бы сделали для него некоторые люди, если бы он сумел оценить их».
— Нет, а ты не шути! — настойчиво сказал Горданов и, наклонясь к
уху собеседника, прошептал: — я знаю, кто о тебе думает, и не самовольно обещаю тебе любовь такой женщины, пред которою у всякого зарябит в глазах. Это вот какая женщина, пред которою и сестра твоя, и твоя генеральша — померкнут как светляки при свете солнца, и которая… сумеет полюбить так… как сорок тысяч жен
любить не могут! — заключил он, быстро кинув руку Висленева.
— Я не
люблю, чтоб у меня за
ухом зубы чистили, я брюзглив.
Но что со мной: блаженство или смерть?
Какой восторг! Какая чувств истома!
О, Мать-Весна, благодарю за радость
За сладкий дар любви! Какая нега
Томящая течет во мне! О, Лель,
В
ушах твои чарующие песни,
В очах огонь… и в сердце… и в крови
Во всей огонь.
Люблю и таю, таю
От сладких чувств любви! Прощайте, все
Подруженьки, прощай, жених! О милый,
Последний взгляд Снегурочки тебе.
И притом больше всего
любят бить по лицу, в нос или, если уж не удастся, в
ухо.
«
Любит!» — это слово чудной гармонией звучало в
ушах влюбленного князя.
— Я
люблю вас, верьте мне, я
люблю вас безумно, страстно, — раздавался в ее
ушах его страстный шепот.
«Он также хорош! Он тоже
любит тебя!» — нашептывал ей в
уши какой-то голос.
«Детей он
любит, — когда они свиным
ухом не дразнятся и камнями не лукают…»
— Не смейся, пострел, — сказала Людмила, взяла его за другое
ухо и продолжала: — сладкая амброзия, и над нею гудят пчелы, это — его радость. И еще он пахнет нежною ванилью, и уже это не для пчел, а для того, о ком мечтают, и это — его желание, — цветок и золотое солнце над ним. И третий его дух, он пахнет нежным, сладким телом, для того, кто
любит, и это — его любовь, — бедный цветок и полдневный тяжелый зной. Пчела, солнце, зной, — понимаешь, мой светик?
Граф провел рукой по лбу, на котором выступали капли холодного пота. Он не верил своим
ушам. Она
любит его.
Кирша был удалой наездник,
любил подраться, попить, побуянить; но и в самом пылу сражения щадил безоружного врага, не забавлялся, подобно своим товарищам, над пленными, то есть не резал им ни
ушей, ни носов, а только, обобрав с ног до головы и оставив в одной рубашке, отпускал их на все четыре стороны.
Уха из одних налимов (даже без бульона из ершей), живых непременно, особенно если положить побольше печенок и молок, до того хороша, что, по моему мнению, может соперничать с знаменитой стерляжьей
ухой. Из уважения к такому высокому качеству и по невозможности удить налимов я допускаю и даже
люблю ловлю их мордами, по-заволжски, или неротами, по-московски. Она производится следующим образом...
Теперь я видел, что она не
любит также Дюрока. Я заметил это по ее
уху. Не смейтесь! Край маленького, как лепесток,
уха был направлен к Дюроку с неприязненной остротой.
Он закрывал глаза, и образ смущенной, потупившейся Маши, восставал в его воображении, а в
ушах звучала мелодия ее слов: «Милый, милый». Для Кости все происшедшее между ним и Машей было счастьем, но не было неожиданностью. Он уже давно чувствовал, что
любит свою подругу детства иною, чем прежде, любовью, и только перемену ее к нему отношений не решался истолковать исключительно в свою пользу.
Трилецкий (Анне Петровне). Умереть этому медоточивому от меланхолии! Страсть не
люблю!
Уши режет!
Что до меня, то я, признаюсь,
люблю эту черту нашего народа и когда слышу жалобы на его рыхлость и нецепкость, я спокойно пускаю эти песни мимо моих
ушей, потому что знаю в нем нечто высшее, чем цепкость, — это нечто, с избытком вознаграждающее ее (не окончено).
— А в том, что не соблюла тебя. На Домашу негодную положилася. Смерть не люблю-де этого Ермака, — в
уши она мне нашептывала. А это она мне глаза отводила, вас покрываючи. Уж подлинно и на старуху бывает проруха. Подожди, задам я ей ужо…
Русский
любит удалые подвиги, недаром же пословица: «в одно
ухо влез, в другое вылез».
Точно молния опалила меня; я стоял и не верил глазам, не верил
ушам! Что же, стало быть, она меня
любит! Она пришла ко мне, а не к мистеру Астлею! Она, одна, девушка, пришла ко мне в комнату, в отели, — стало быть, компрометировала себя всенародно, — и я, я стою перед ней и еще не понимаю!
—
Люблю поля вражеские! — воскликнул Иван Пропалый. — Ну, братцы, чур, теперь слушать чутко, глядеть зорко… Если нас не узнают, то мы в одно
ухо влезем, а в другое вылезем из замка, а если дело пойдет наоборот, зададут нам передрягу, хорошо, если убьют, а то засадят живых в холодильню.
— Ты чего там, дорогой, с Алешкой Басмановым насчет Прозоровских перешептывался? Думал, чай, не слышу я? Шалишь, брат,
уши еще не заложило! Говори, выкладывай, что знаешь, в лицо мне говори, а не за спиною! Знаешь, что не
люблю я этих шепотков слуг моих!
—
Люблю поля вражеские! — воскликнул Пропалый. — Ну, братцы, чур, теперь слушать чутко, глядеть зорко… Если нас не узнают, то мы в одно
ухо влезем, а в другое вылезем из замка, а если дело пойдет наоборот, зададут нам передрягу, хорошо если убьют, а то засадят живых в холодильню.