Неточные совпадения
Как бы, я воображаю, все переполошились: «Кто такой, что такое?» А лакей входит (вытягиваясь и представляя лакея):«Иван Александрович Хлестаков
из Петербурга, прикажете принять?»
Они, пентюхи, и не знают, что такое значит «прикажете принять».
Также заседатель ваш…
он, конечно, человек сведущий, но от
него такой запах,
как будто бы
он сейчас вышел
из винокуренного завода, это тоже нехорошо.
И нарочно посмотрите на детей: ни одно
из них не похоже на Добчинского, но все, даже девочка маленькая,
как вылитый судья.
Городничий. И не рад, что напоил. Ну что, если хоть одна половина
из того, что
он говорил, правда? (Задумывается.)Да
как же и не быть правде? Подгулявши, человек все несет наружу: что на сердце, то и на языке. Конечно, прилгнул немного; да ведь не прилгнувши не говорится никакая речь. С министрами играет и во дворец ездит… Так вот, право, чем больше думаешь… черт
его знает, не знаешь, что и делается в голове; просто
как будто или стоишь на какой-нибудь колокольне, или тебя хотят повесить.
Хлестаков, молодой человек лет двадцати трех, тоненький, худенький; несколько приглуповат и,
как говорят, без царя в голове, — один
из тех людей, которых в канцеляриях называют пустейшими. Говорит и действует без всякого соображения.
Он не в состоянии остановить постоянного внимания на какой-нибудь мысли. Речь
его отрывиста, и слова вылетают
из уст
его совершенно неожиданно. Чем более исполняющий эту роль покажет чистосердечия и простоты, тем более
он выиграет. Одет по моде.
Гаврило Афанасьевич
Из тарантаса выпрыгнул,
К крестьянам подошел:
Как лекарь, руку каждому
Пощупал, в лица глянул
им,
Схватился за бока
И покатился со смеху…
«Ха-ха! ха-ха! ха-ха! ха-ха!»
Здоровый смех помещичий
По утреннему воздуху
Раскатываться стал…
Оборванные нищие,
Послышав запах пенного,
И те пришли доказывать,
Как счастливы
они:
— Нас у порога лавочник
Встречает подаянием,
А в дом войдем, так
из дому
Проводят до ворот…
Чуть запоем мы песенку,
Бежит к окну хозяюшка
С краюхою, с ножом,
А мы-то заливаемся:
«Давать давай — весь каравай,
Не мнется и не крошится,
Тебе скорей, а нам спорей...
Хитры, сильны подьячие,
А мир
их посильней,
Богат купец Алтынников,
А все не устоять
емуПротив мирской казны —
Ее,
как рыбу
из моря,
Века ловить — не выловить.
Однако Клима Лавина
Крестьяне полупьяные
Уважили: «Качать
его!»
И ну качать… «Ура!»
Потом вдову Терентьевну
С Гаврилкой, малолеточком,
Клим посадил рядком
И жениха с невестою
Поздравил! Подурачились
Досыта мужики.
Приели все, все припили,
Что господа оставили,
И только поздним вечером
В деревню прибрели.
Домашние
их встретили
Известьем неожиданным:
Скончался старый князь!
«
Как так?» —
Из лодки вынесли
Его уж бездыханного —
Хватил второй удар...
Как из конюшни вынесли
Его мертвецки пьяного
Четыре мужика,
Так барин даже сжалился:
«Сам виноват, Агапушка!» —
Он ласково сказал…
В следующую речь Стародума Простаков с сыном, вышедшие
из средней двери, стали позади Стародума. Отец готов
его обнять,
как скоро дойдет очередь, а сын подойти к руке. Еремеевна взяла место в стороне и, сложа руки, стала
как вкопанная, выпяля глаза на Стародума, с рабским подобострастием.
Г-жа Простакова. Ты же еще, старая ведьма, и разревелась. Поди, накорми
их с собою, а после обеда тотчас опять сюда. (К Митрофану.) Пойдем со мною, Митрофанушка. Я тебя
из глаз теперь не выпущу.
Как скажу я тебе нещечко, так пожить на свете слюбится. Не век тебе, моему другу, не век тебе учиться. Ты, благодаря Бога, столько уже смыслишь, что и сам взведешь деточек. (К Еремеевне.) С братцем переведаюсь не по-твоему. Пусть же все добрые люди увидят, что мама и что мать родная. (Отходит с Митрофаном.)
Скотинин. Да с
ним на роду вот что случилось. Верхом на борзом иноходце разбежался
он хмельной в каменны ворота. Мужик был рослый, ворота низки, забыл наклониться.
Как хватит себя лбом о притолоку, индо пригнуло дядю к похвям потылицею, и бодрый конь вынес
его из ворот к крыльцу навзничь. Я хотел бы знать, есть ли на свете ученый лоб, который бы от такого тумака не развалился; а дядя, вечная
ему память, протрезвясь, спросил только, целы ли ворота?
Не забудем, что летописец преимущественно ведет речь о так называемой черни, которая и доселе считается стоящею
как бы вне пределов истории. С одной стороны,
его умственному взору представляется сила, подкравшаяся издалека и успевшая организоваться и окрепнуть, с другой — рассыпавшиеся по углам и всегда застигаемые врасплох людишки и сироты. Возможно ли какое-нибудь сомнение насчет характера отношений, которые имеют возникнуть
из сопоставления стихий столь противоположных?
В то время
как глуповцы с тоскою перешептывались, припоминая, на ком
из них более накопилось недоимки, к сборщику незаметно подъехали столь известные обывателям градоначальнические дрожки. Не успели обыватели оглянуться,
как из экипажа выскочил Байбаков, а следом за
ним в виду всей толпы очутился точь-в-точь такой же градоначальник,
как и тот, который за минуту перед тем был привезен в телеге исправником! Глуповцы так и остолбенели.
На минуту Боголепов призадумался,
как будто
ему еще нужно было старый хмель
из головы вышибить. Но это было раздумье мгновенное. Вслед за тем
он торопливо вынул
из чернильницы перо, обсосал
его, сплюнул, вцепился левой рукою в правую и начал строчить...
Ранним утром выступил
он в поход и дал делу такой вид,
как будто совершает простой военный променад. [Промена́д (франц.) — прогулка.] Утро было ясное, свежее, чуть-чуть морозное (дело происходило в половине сентября). Солнце играло на касках и ружьях солдат; крыши домов и улицы были подернуты легким слоем инея; везде топились печи и
из окон каждого дома виднелось веселое пламя.
Если же и сего недостаточно, то надлежит: отделив
из толпы десятых и признав
их состоящими на правах зачинщиков, распорядиться подобно
как с первыми.
Но едва раздался
из уст
его новый раскат,
как глуповцы стремительно повскакали с коленей и разбежались во все стороны.
Что
из него должен во всяком случае образоваться законодатель, — в этом никто не сомневался; вопрос заключался только в том,
какого сорта выйдет этот законодатель, то есть напомнит ли
он собой глубокомыслие и административную прозорливость Ликурга или просто будет тверд,
как Дракон.
Но
как ни строго хранили будочники вверенную
им тайну, неслыханная весть об упразднении градоначальниковой головы в несколько минут облетела весь город.
Из обывателей многие плакали, потому что почувствовали себя сиротами и, сверх того, боялись подпасть под ответственность за то, что повиновались такому градоначальнику, у которого на плечах вместо головы была пустая посудина. Напротив, другие хотя тоже плакали, но утверждали, что за повиновение
их ожидает не кара, а похвала.
Утром помощник градоначальника, сажая капусту, видел,
как обыватели вновь поздравляли друг друга, лобызались и проливали слезы. Некоторые
из них до того осмелились, что даже подходили к
нему, хлопали по плечу и в шутку называли свинопасом. Всех этих смельчаков помощник градоначальника, конечно, тогда же записал на бумажку.
Ибо, ежели градоначальник, выйдя
из своей квартиры, прямо начнет палить, то
он достигнет лишь того, что перепалит всех обывателей и,
как древний Марий, останется на развалинах один с письмоводителем.
Возвратившись домой, Грустилов целую ночь плакал. Воображение
его рисовало греховную бездну, на дне которой метались черти. Были тут и кокотки, и кокодессы, и даже тетерева — и всё огненные. Один
из чертей вылез
из бездны и поднес
ему любимое
его кушанье, но едва
он прикоснулся к
нему устами,
как по комнате распространился смрад. Но что всего более ужасало
его — так это горькая уверенность, что не один
он погряз, но в лице
его погряз и весь Глупов.
Легко было немке справиться с беспутною Клемантинкою, но несравненно труднее было обезоружить польскую интригу, тем более что она действовала невидимыми подземными путями. После разгрома Клемантинкинова паны Кшепшицюльский и Пшекшицюльский грустно возвращались по домам и громко сетовали на неспособность русского народа, который даже для подобного случая ни одной талантливой личности не сумел
из себя выработать,
как внимание
их было развлечено одним, по-видимому, ничтожным происшествием.
Другого градоначальника я знал весьма тощего, который тоже не имел успеха, потому что едва появился в своем городе,
как сразу же был прозван от обывателей одною
из тощих фараоновых коров, и затем уж ни одно
из его распоряжений действительной силы иметь не могло.
Нельзя сказать, чтоб предводитель отличался особенными качествами ума и сердца; но у
него был желудок, в котором,
как в могиле, исчезали всякие куски. Этот не весьма замысловатый дар природы сделался для
него источником живейших наслаждений. Каждый день с раннего утра
он отправлялся в поход по городу и поднюхивал запахи, вылетавшие
из обывательских кухонь. В короткое время обоняние
его было до такой степени изощрено, что
он мог безошибочно угадать составные части самого сложного фарша.
Мы уже видели, что так называемые вериги
его были не более
как помочи;
из дальнейших же объяснений летописца усматривается, что и прочие подвиги были весьма преувеличены Грустиловым и что
они в значительной степени сдабривались духовною любовью.
Не успели пушкари опамятоваться от этого зрелища,
как их ужаснуло новое; загудели на соборной колокольне колокола, и вдруг самый большой
из них грохнулся вниз.
Кузьма к этому времени совсем уже оглох и ослеп, но едва дали
ему понюхать монету рубль,
как он сейчас же на все согласился и начал выкрикивать что-то непонятное стихами Аверкиева
из оперы «Рогнеда».
Из рассказа
его видно, что глуповцы беспрекословно подчиняются капризам истории и не представляют никаких данных, по которым можно было бы судить о степени
их зрелости, в смысле самоуправления; что, напротив того,
они мечутся
из стороны в сторону, без всякого плана,
как бы гонимые безотчетным страхом.
Он из окна видел,
как обыватели поздравляли друг друга, лобызались и проливали слезы.
Как взглянули головотяпы на князя, так и обмерли. Сидит, это, перед
ними князь да умной-преумной; в ружьецо попаливает да сабелькой помахивает. Что ни выпалит
из ружьеца, то сердце насквозь прострелит, что ни махнет сабелькой, то голова с плеч долой. А вор-новотор, сделавши такое пакостное дело, стоит брюхо поглаживает да в бороду усмехается.
Очень может статься, что многое
из рассказанного выше покажется читателю чересчур фантастическим.
Какая надобность была Бородавкину делать девятидневный поход, когда Стрелецкая слобода была у
него под боком и
он мог прибыть туда через полчаса?
Как мог
он заблудиться на городском выгоне, который
ему,
как градоначальнику, должен быть вполне известен? Возможно ли поверить истории об оловянных солдатиках, которые будто бы не только маршировали, но под конец даже налились кровью?
Не успело еще пагубное двоевластие пустить зловредные свои корни,
как из губернии прибыл рассыльный, который, забрав обоих самозванцев и посадив
их в особые сосуды, наполненные спиртом, немедленно увез для освидетельствования.
Упоминалось о том, что Бог сотворил жену
из ребра Адама, и «сего ради оставит человек отца и матерь и прилепится к жене, будет два в плоть едину» и что «тайна сия велика есть»; просили, чтобы Бог дал
им плодородие и благословение,
как Исааку и Ревекке, Иосифу, Моисею и Сепфоре, и чтоб
они видели сыны сынов своих.
Он,
как Алексей говорит, один
из тех людей, которые очень приятны, если
их принимать за то, чем
они хотят казаться, et puis, il est comme il faut, [и затем —
он порядочен,]
как говорит княжна Варвара.
—
Как придется. Да вот возьми на расходы, — сказал
он, подавая десять рублей
из бумажника. — Довольно будет?
— Это Стива! — из-под балкона крикнул Левин. — Мы кончили, Долли, не бойся! — прибавил
он и,
как мальчик, пустился бежать навстречу экипажу.
— Я не понимаю,
как они могут так грубо ошибаться. Христос уже имеет свое определенное воплощение в искусстве великих стариков. Стало быть, если
они хотят изображать не Бога, а революционера или мудреца, то пусть
из истории берут Сократа, Франклина, Шарлоту Корде, но только не Христа.
Они берут то самое лицо, которое нельзя брать для искусства, а потом…
Первое время в Москве Левина занимали лошади, приведенные
из деревни.
Ему хотелось устроить эту часть
как можно лучше и дешевле; но оказалось, что свои лошади обходились дороже извозчичьих, и извозчика всё-таки брали.
Степан Аркадьич вздохнул, отер лицо и тихими шагами пошел
из комнаты. «Матвей говорит: образуется; но
как? Я не вижу даже возможности. Ах, ах,
какой ужас! И
как тривиально она кричала, — говорил
он сам себе, вспоминая ее крик и слова: подлец и любовница. — И, может быть, девушки слышали! Ужасно тривиально, ужасно». Степан Аркадьич постоял несколько секунд один, отер глаза, вздохнул и, выпрямив грудь, вышел
из комнаты.
Но, несмотря на это,
как часто бывает между людьми, избравшими различные роды деятельности, каждый
из них, хотя, рассуждая, и оправдывал деятельность другого, в душе презирал ее.
Сдерживая улыбку удовольствия,
он пожал плечами, закрыв глаза,
как бы говоря, что это не может радовать
его. Графиня Лидия Ивановна знала хорошо, что это одна
из его главных радостей, хотя
он никогда и не признается в этом.
Казалось, очень просто было то, что сказал отец, но Кити при этих словах смешалась и растерялась,
как уличенный преступник. «Да,
он всё знает, всё понимает и этими словами говорит мне, что хотя и стыдно, а надо пережить свой стыд». Она не могла собраться с духом ответить что-нибудь. Начала было и вдруг расплакалась и выбежала
из комнаты.
В глазах родных
он не имел никакой привычной, определенной деятельности и положения в свете, тогда
как его товарищи теперь, когда
ему было тридцать два года, были уже — который полковник и флигель-адъютант, который профессор, который директор банка и железных дорог или председатель присутствия,
как Облонский;
он же (
он знал очень хорошо,
каким он должен был казаться для других) был помещик, занимающийся разведением коров, стрелянием дупелей и постройками, то есть бездарный малый,
из которого ничего не вышло, и делающий, по понятиям общества, то самое, что делают никуда негодившиеся люди.
И, несмотря на то,
он чувствовал, что тогда, когда любовь
его была сильнее,
он мог, если бы сильно захотел этого, вырвать эту любовь
из своего сердца, но теперь, когда,
как в эту минуту,
ему казалось, что
он не чувствовал любви к ней,
он знал, что связь
его с ней не может быть разорвана.
Теперь, когда лошади нужны были и для уезжавшей княгини и для акушерки, это было затруднительно для Левина, но по долгу гостеприимства
он не мог допустить Дарью Александровну нанимать
из его дома лошадей и, кроме того, знал, что двадцать рублей, которые просили с Дарьи Александровны за эту поездку, были для нее очень важны; а денежные дела Дарьи Александровны, находившиеся в очень плохом положении, чувствовались Левиными
как свои собственные.
Он помнил только
его лицо,
как помнил все лица, которые
он когда-либо видел, но
он помнил тоже, что это было одно
из лиц, отложенных в
его воображении в огромный отдел фальшиво-значительных и бедных по выражению.
— Хорошо, — сказала она и,
как только человек вышел, трясущимися пальцами разорвала письмо. Пачка заклеенных в бандерольке неперегнутых ассигнаций выпала
из него. Она высвободила письмо и стала читать с конца. «Я сделал приготовления для переезда, я приписываю значение исполнению моей просьбы», прочла она. Она пробежала дальше, назад, прочла всё и еще раз прочла письмо всё сначала. Когда она кончила, она почувствовала, что ей холодно и что над ней обрушилось такое страшное несчастие,
какого она не ожидала.