Неточные совпадения
Итак, сколь бы ни была моя книга незначительна и ничтожна, но я позволяю себе издать ее в свет и прошу моих соотечественников прочитать ее несколько раз; в то же время прошу тех
из них, которые имеют достаток, купить несколько ее экземпляров и раздать тем, которые сами купить не могут, уведомляя
их при этом случае, что все деньги,
какие перевысят издержки на предстоящее мне путешествие, будут обращены, с одной стороны, в подкрепление тем, которые, подобно мне, почувствуют потребность внутреннюю отправиться к наступающему Великому Посту во Святую Землю и не будут иметь возможности совершить
его одними собственными средствами, с другой стороны — в пособие тем, которых я встречу на пути уже туда идущих и которые все помолятся у Гроба Господня за моих читателей, своих благотворителей.
Потому что и я,
как ни был сам по себе слаб и ничтожен, всегда ободрял друзей моих, и никто
из тех, кто сходился поближе со мной в последнее время, никто
из них, в минуты своей тоски и печали, не видал на мне унылого вида, хотя и тяжки бывали мои собственные минуты, и тосковал я не меньше других — пускай же об этом вспомнит всяк
из них после моей смерти, сообразя все слова, мной
ему сказанные, и перечтя все письма, к
нему писанные за год перед сим.
Он всем пожертвовал для труда своего, — труда убийственного, пожирающего годы и здоровье, и с таким совершенством исполнил свое дело, подходящее ныне к концу, с
каким не исполнял еще ни один
из граверов.
Из множества польз, которые я уже извлек
из них, скажу вам только одну: ныне каков я ни есть, но я все же стал лучше, нежели был прежде; не будь этих недугов, я бы задумал, что стал уже таким,
каким следует мне быть.
«Наложи дверь и замки на уста твои, — говорит Иисус Сирах, — растопи золото и серебро,
какое имеешь, дабы сделать
из них весы, которые взвешивали бы твое слово, и выковать надежную узду, которая бы держала твои уста».
Он вас поймет: несчастие умягчает человека; природа
его становится тогда более чуткой и доступной к пониманью предметов, превосходящих понятие человека, находящегося в обыкновенном и вседневном положении;
он как бы весь обращается тогда в разогретый воск,
из которого можно лепить все, что ни захотите.
Словом, многобожие оставит
он в сторону, а извлечет
из «Одиссеи» то, что
ему следует
из нее извлечь, — то, что ощутительно в ней видимо всем, что легло в дух ее содержания и для чего написана сама «Одиссея», то есть, что человеку везде, на всяком поприще, предстоит много бед, что нужно с
ними бороться, — для того и жизнь дана человеку, — что ни в
каком случае не следует унывать,
как не унывал и Одиссей, который во всякую трудную и тяжелую минуту обращался к своему милому сердцу, не подозревая сам, что таковым внутренним обращением к самому себе
он уже творил ту внутреннюю молитву Богу, которую в минуты бедствий совершает всякий человек, даже не имеющий никакого понятия о Боге.
И все потому, что слишком осязательно слышен этот дух ее содержания, эта внутренняя сущность
его, что ни в одном творении не проступает она так сильно наружу, проникая все и преобладая над всем, особенно, когда рассмотрим еще,
как ярки все эпизоды,
из которых каждый в силах застенить главное.
Так
его и видишь во всех
его действиях, во все часы дня:
как приготовляется
он благоговейно к жертвоприношению,
как беседует чинно с гостем за пировою критерой,
как одевается,
как выходит на площадь,
как слушает старца,
как поучает юношу;
его дом,
его колесница,
его спальня, малейшая мебель в доме, от подвижных столов до ременной задвижки у дверей, — все перед глазами, еще свежее, чем в отрытой
из земли Помпее.
Нужно, чтобы и в самой одежде своей
они носили себе вечное напоминание о Том, Чей образ
они должны представлять нам, чтобы и на один миг не позабылись и не растерялись среди развлечений и ничтожных нужд света, ибо с
них тысящу крат более взыщется, чем с каждого
из нас; чтобы слышали беспрестанно, что
они —
как бы другие и высшие люди.
Если же и входить в беседу, то разве только с мудрейшими и опытнейшими
из них, которые могли бы познакомить
его с душой и сердцем человека, изобразить
ему жизнь в ее истинном виде и свете, а не в том, в
каком она является неопытному человеку.
Но тот, кто более нежели остроумен, кто мудр, тот остановится перед теми одами Державина, где
он очертывает властелину широкий круг
его благотворных действий, где сам, со слезою на глазах, говорит
ему о тех слезах, которые готовы заструиться
из глаз, не только русских, но даже бесчувственных дикарей, обитающих на концах
его имперьи, от одного только прикосновенья той милости и той любви,
какую может показать народу одна полномощная власть.
Холодна старость дух, у лиры глас отъемлет:
Екатерины муза дремлет. //…Петь
Уж не могу. Другим певцам греметь
Мои оставлю ветхи струны.
Да черплют вновь
из них перуны
Тех чистых пламенных огней,
Как пел я трех царей.
Как умно определял Пушкин значение полномощного монарха и
как он вообще был умен во всем, что ни говорил в последнее время своей жизни! «Зачем нужно, — говорил
он, — чтобы один
из нас стал выше всех и даже выше самого закона?
Хотя в Наполеоновом столпе виноват, конечно, ты; но положим, если бы даже стих остался в своем прежнем виде,
он все-таки послужил бы доказательством, и даже еще большим,
как Пушкин, чувствуя свое личное преимущество,
как человека, перед многими
из венценосцев, слышал в то же время всю малость званья своего перед званием венценосца и умел благоговейно поклониться пред теми
из них, которые показали миру величество своего званья.
Уже раздаются вопли страданий душевных всего человечества, которыми заболел почти каждый
из нынешних европейских народов, и мечется, бедный, не зная сам,
как и чем себе помочь: всякое постороннее прикосновение жестоко разболевшимся
его ранам; всякое средство, всякая помощь, придуманная умом,
ему груба и не приносит целения.
Высшее значенье монарха прозрели у нас поэты, а не законоведцы, услышали с трепетом волю Бога создать ее в России в ее законном виде; оттого и звуки
их становятся библейскими всякий раз,
как только излетает
из уст
их слово царь.
Ненависти нет к преступнику, нет также и донкишотского порыва сделать
из него героя, собирать
его факсимили, портреты, или смотреть на
него из любопытства,
как делается в просвещенной Европе.
Здесь что-то более: не желанье оправдать
его или вырвать
из рук правосудия, но воздвигнуть упадший дух
его, утешить,
как брат утешает брата,
как повелел Христос нам утешать друг друга.
Из совета самого простого извлечет
он мудрость совета; глупейший предмет станет к
нему своей мудрой стороной, и вся вселенная перед
ним станет,
как одна открытая книга ученья: больше всех будет
он черпать
из нее сокровищ, потому что больше всех будет слышать, что
он ученик.
Это лучшее
из сочинений Погодина в отношении к благопристойности
как внутренней, так и внешней: в
нем нет
его обычных грубо-неуклюжих замашек и топорного неряшества слога, так много
ему вредящего.
Откуда
он возьмется, Бог весть: точно
как из воды выйдет; докажет тут же свою необходимость ясно,
как дважды два; заведет вначале бумажную кропотню только по экономическим делам, потом станет понемногу впутываться во всё, и дело пойдет
из рук вон.
Рассматривая каждую в ее законных пределах, мы находили, что
они именно то, что
им следует быть, все до единой
как бы свыше созданы для нас с тем, чтобы отвечать на все потребности нашего государственного быта, и все сделались не тем оттого, что всяк,
как бы наперерыв, старался или расширить пределы своей должности, или даже вовсе выступить
из ее пределов.
Часто удивляются,
как такой-то человек, будучи всегда умным человеком, мог выпустить преглупую бумагу, а в ней
он и душой не виноват: бумага вышла
из такого угла, откуда и подозревать никто не мог, по пословице: «Писал писачка, а имя
ему собачка».
Он сделает даже больше, позаботясь, чтобы и последний
из актеров сыграл хорошо, сделав строгое исполненье всего целого
как бы своей собственной ролью.
Много есть таких предметов, которые страждут из-за того, что извратили смысл
их; а так
как вообще на свете есть много охотников действовать сгоряча, по пословице: «Рассердясь на вши, да шубу в печь», то через это уничтожается много того, что послужило бы всем на пользу.
Публично выставлять нехристианином человека и даже противником Христа, основываясь на некоторых несовершенствах
его души и на том, что
он увлекался светом так же,
как и всяк
из нас
им увлекался, — разве это христианское дело?
Иное дело — слезы оттого, что какой-нибудь заезжий певец расщекотит музыкальное ухо человека, — слезы, которые,
как я слышу, проливают теперь в Петербурге и немузыканты; и опять иное дело — слезы оттого, когда живым представленьем высокого подвига человека весь насквозь просвежается зритель и по выходе
из театра принимается с новой силою за долг свой, видя подвиг геройский в таковом
его исполненье.
Взять событие
из минувшего и обратить
его к настоящему —
какая умная и богатая мысль!
Разогни книгу Ветхого Завета: ты найдешь там каждое
из нынешних событий, ясней
как день увидишь, в чем
оно преступило пред Богом, и так очевидно изображен над
ним совершившийся Страшный Суд Божий, что встрепенется настоящее.
Выставь
их прекрасную бедность так, чтобы,
как святыня, она засияла у всех на глазах и каждому
из них захотелось бы самому быть бедным.
Ублажи гимном того исполина,
какой выходит только
из русской земли, который вдруг пробуждается от позорного сна, становится вдруг другим; плюнувши в виду всех на свою мерзость и гнуснейшие пороки, становится первым ратником добра. Покажи,
как совершается это богатырское дело в истинно русской душе; но покажи так, чтобы невольно затрепетала в каждом русская природа и чтобы всё, даже в грубом и низшем сословии, вскрикнуло: «Эх, молодец!» — почувствовавши, что и для
него самого возможно такое дело.
Словом — везде, куды ни обращусь, вижу, что виноват применитель, стало быть наш же брат: или виноват тем, что поторопился, желая слишком скоро прославиться и схватить орденишку; или виноват тем, что слишком сгоряча рванулся, желая, по русскому обычаю, показать свое самопожертвованье; не расспросясь разума, не рассмотрев в жару самого дела, стал
им ворочать,
как знаток, и потом вдруг, также по русскому обычаю, простыл, увидевши неудачу; или же виноват, наконец, тем, что из-за какого-нибудь оскорбленного мелкого честолюбия все бросил и то место, на котором было начал так благородно подвизаться, сдал первому плуту — пусть
его грабит людей.
Испугало
их то, что один за другим следуют у меня герои один пошлее другого, что нет ни одного утешительного явления, что негде даже и приотдохнуть или перевести дух бедному читателю и что по прочтенье всей книги кажется,
как бы точно вышел
из какого-то душного погреба на Божий свет.
Он поселил мне также в душу, уже от рожденья моего, несколько хороших свойств; но лучшее
из них, за которое не умею,
как возблагодарить
Его, было желанье быть лучшим.
Довольно сказать тебе только то, что когда я начал читать Пушкину первые главы
из «Мертвых душ», в том виде,
как они были прежде, то Пушкин, который всегда смеялся при моем чтении (
он же был охотник до смеха), начал понемногу становиться все сумрачней, сумрачней, а наконец сделался совершенно мрачен.
Тут-то я увидел, что значит дело, взятое
из души, и вообще душевная правда, и в
каком ужасающем для человека виде может быть
ему представлена тьма и пугающее отсутствие света.
Это очень нужно, потому что многие
из духовных,
как я знаю, уныли от множества бесчинств, возникнувших в последнее время, почти уверились, что
их никто теперь не слушает, что слова и проповедь роняются на воздух и зло пустило так глубоко свои корни, что нельзя уже и думать об
его искорененье.
Я вам помогу
их привести в порядок, но только выполните следующую за сим просьбу добросовестно,
как только можно, — не так,
как привыкла исполнять ваш брат — страстная женщина, которая
из десяти слов восемь пропустит и ответит только на два, затем что
они пришлись ей как-нибудь по сердцу, но так,
как наш брат — холодный, бесстрастный мужчина, или, лучше,
как деловой, толковый чиновник, который, ничего не принимая особенно к своему сердцу, отвечает ровно на все пункты.
Вы уже сим два дела сделаете разом: кроме того, что дадите мне средство впоследствии вам пригодиться, вы узнаете сами
из собственных ответов чиновника,
как понимает
он свою должность, чего
ему недостает, словом — своим ответом
он обрисует самого себя.
А это нужно, потому что если дворянин
из той же губернии возьмет какое-нибудь место с тем, чтобы показать,
как надобно служить, то, каков бы
он ни был сам, хотя и лентяй и многим нехорош, но исполнит так свое дело,
как никогда не исполнит присланный чиновник, хотя бы
он исшатался век в канцеляриях.
Если же вас, во время ли описаний, которые вы станете делать для меня, или же во время ваших собственных исследований всяких недугов, будут слишком поражать наши печальные стороны и возмутится ваше сердце, — в таком случае советую вам беседовать об этом почаще с архиереем;
он же,
как видно
из слов ваших, умный человек и добрый пастырь.
Часто, единственно из-за этого, иной
из них не знает,
как ему быть с прихожанами и слушателями, изъясняется общими местами, не обращенными никакой стороной непосредственно к предмету.
Я назову вам только немного
из того, что она может сделать, и укажу на средства,
как она может это сделать: во-первых… но я вспомнил, что, я совершенно не имею никакого понятия о том,
какого рода в вашем городе мещанство и купечество: слова мои могут прийтись не совсем кстати, лучше не произносить
их вовсе; скажу вам только то, что вы изумитесь потом, когда увидите, сколько на этом поприще предстоит вам таких подвигов, от которых в несколько раз больше пользы, чем от приютов и всяких благотворительных заведений, которые не только не сопряжены ни с
какими пожертвованиями и трудами, но обратятся в удовольствие, в отдохновенье и развлеченье духа.
Клянусь, женщины у нас очнутся прежде мужчин, благородно попрекнут нас, благородно хлестнут и погонят нас бичом стыда и совести,
как глупое стадо баранов, прежде чем каждый
из нас успеет очнуться и почувствовать, что
ему следовало давно побежать самому, не дожидаясь бича.
И на исповеди так проймет
из них всякого, что
он как из бани выходит
из церкви.
3** послал к
нему нарочно исповедовать 30 человек рабочих с своей фабрики, пьяниц и мошенников первейшего разбора, а сам стал на паперти церковной, чтобы посмотреть
им в лица в то время,
как они будут выходить
из церкви: все вышли красные,
как раки.
Все, отправляя свои различные телесные движенья, устремляется внутренним ухом к речам пророка,
как бы схватывая
из уст
его каждое слово и выражая на различных лицах своих различные чувства: на одних — уже полная вера; на других — еще сомненье; третьи уже колеблются; четвертые понурили главы в сокрушенье и покаянье; есть и такие, на которых видна еще кора и бесчувственность сердечная.
Сострадательнейшие
из них говорили: «Сам же виноват; пусть бы большая картина шла своим чередом, а в промежутках мог бы
он работать малые картины, брать за
них деньги и не умереть с голода», — говорили, не ведая того, что художнику, которому труд
его, по воле Бога, обратился в
его душевное дело, уже невозможно заняться никаким другим трудом, и нет у
него промежутков, не устремится и мысль
его ни к чему другому,
как он ее ни принуждай и ни насилуй.
В шестой куче — деньги на чрезвычайные издержки,
какие могут встретиться: перемена мебели, покупка нового экипажа и даже вспомоществование кому-нибудь
из ваших родственников, если бы
он возымел внезапную надобность.