Неточные совпадения
Сначала
он не обратил на
него внимания, так
как Лизаро был одет в арестантский халат, но когда
он снял с себя
его и оказался в весьма потертом пиджаке, то этот туалет, редкий между арестантами
из простых, бросился в глаза Николаю Герасимовичу, и
он спросил унтер-офицера, указывая на арестанта в пиджаке...
И действительно, на следующий день в обеденное время хохол принес Николаю Герасимовичу в деревянной миске крайне сомнительной чистоты «хлебово»,
как он называл жидкость, долженствующую
из себя изображать суп.
От Киева до Курска дорога показалась
ему очень скучной, так
как в партии никого
из интеллигентных и интересных не было и
ему пришлось сидеть в обществе конвойных солдат.
Как только хозяйка вышла
из спальни,
он вскочил с кровати и подбежал к окну, чтобы посмотреть, нет ли кого у подъезда.
Сначала я просил вошедшего комиссара очень вежливо выйти
из комнаты, так
как я был еще не одет, а моя сожительница лежала в постели, а когда
он отказался это исполнить и назвал женщину, которую я уважаю, кокоткой, то я не выдержал и действительно вытолкнул
его и
его спутника
из моей спальни.
Видеть друг друга заключенные не могли, так
как в коридорах
им было строго запрещено оглядываться, да и кроме того, каждый
из них до выхода
из своей камеры, куда бы
он ни выходил, обязан был надеть имеющуюся у каждого маску с капюшоном, закрывающим совершенно не только лицо, но и всю голову.
— Все для письма я вам доставлю сейчас, — ответила надзирательница, — но должна вас предупредить, что все письма, исключая писем к адвокату, должны быть распечатанными, так
как их до отправки читает директриса тюрьмы. Только к адвокатам письма не читаются… Что же касается хороших адвокатов, то я могу назвать вам
их несколько: Янсен, Фрик, сенатор Робер, Стоккарт, — все это знаменитости, но кто
из них лучше, трудно сказать… Я знаю только, что берут
они очень дорого и говорят на суде очень красноречиво.
Я полагал бы назначить Николаю Савину наказание в высшей мере, так
как он уже не впервые оказывает сопротивление властям и оскорбляет
их,
как в России, так и во Франции, что видно
из приложенной к делу переписки. Относительно же Мадлен де Менен, в виду ее молодости и доказанного раздражения, я полагал бы возможным дать ей снисхождение.
Зная, что никакие
его протесты не приведут ни к
какому результату,
он, по приезде на прусскую территорию, перестал именоваться чужим именем и стал для прусских жандармов тем же Herr Leitenant,
каким был семь месяцев тому назад до
его бегства
из Дуйсбургской больницы.
— А потому, что с тех пор,
как я увидел маленькую лесную нимфу, она не выходит у меня
из головы; все прочие женщины, будь
они настоящие Аспазии, для меня теперь безразличны.
Несколько минут
он был
как бы в оцепенении, но затем встал, вздохнул полной грудью и вышел
из кабинета.
Последняя надежда, впрочем, была не
из прочных, так
как ходили слухи, что старик Алхимов сам хочет жениться, а в
его лета была велика вероятность, что появятся еще наследники, да и молодая жена сумеет прибрать к рукам старика-мужа с
его капиталами.
«Черт возьми! — думал
он. —
Он привязался к ней! А это вовсе не входит в мои расчеты. Этот дурак хочет, кажется, вырваться
из моих рук. Но нет, господин граф, шалишь! Знаем мы средство,
как укрощать таких соколиков,
как ты».
Как раз в то время, когда Хлебников подходил к палисаднику священнического домика,
из него вышел сам отец Иосиф, еще не старый человек, с открытым, строгим лицом, опушенным небольшою жидкою бородкой и усами, и какими-то светящимися неизмеримой добротой серыми глазами.
— Вы сделали
из него такого страстного игрока,
какого я когда-либо видела.
— Вот ты всегда так… Далеко! Что такое далеко?
Они поедутна извозчике… Ведь не в лесу, в столице… Через нее и нам честь, а тебе все равно…
Как на днях, когда приехала Матильда Францовна Руга, все
из окошек повысунулись, чтобы на нее посмотреть, а ты стоял,
как пень…
Семен Иванович был один, Алексей Александрович, впустив
его в подъезд, остался дожидаться на улице возвращения овечки
из стада козлов,
как он выразился на своем своеобразном языке.
Три
из них,
как мы знаем,
он высказал Надежде Корнильевне.
Этого было достаточно, чтобы ставшая за последнее время довольно невзыскательной петербургская «золотая», или, правильнее, «золоченая», молодежь приняла
его в свой круг,
из которого
он даже попал в некоторые дома столичной,
как родовой, так и финансовой аристократии.
— Если вам угодно… Только посмотрим, кому
из нас
он больше поверит… Кроме того, графиня, предупреждаю вас, будет время — и
оно уже недалеко — что я потребую от вас того, о чем прошу сегодня,
как милости. Ваш муж проиграл все свое состояние… Ваше богатство и даже богатство вашего отца не покроют
его долгов…
Отца она никогда не знала, да о
нем и не было упомянуто в ее метрическом свидетельстве, а ее мать была
из тех падших женщин, не потерявших вместе с нравственностью благоразумия и сумевших скопить себе деньжонки на черный день, которыми и перебивалась вместе с маленьким заработком дочери, принужденная с летами оставить свое занятие «любовью»,
как она сама выражалась.
Свидетели, Михаил Дмитриевич Маслов и участковый пристав санкт-петербургской полиции Мардарьев, показали, что Николай Герасимович действительно заявил Владимиру Григорьевичу о безденежности
его векселя,
как одного
из данных
им господину Соколову для учета.
Савин ключа от дома у нее не брал и в дом не входил, и в
него, по мнению некоторых свидетелей, можно было проникнуть через окна, выходящие в парк, так
как некоторые
из них запирались очень плохо, а одно, подъемное, не запиралось совсем.
— Перестаньте, Сигизмунд Владиславович! Ни любить, ни полюбить
он меня не может —
он любит графиню. Но добр
он ко мне беспредельно. Вчера, например,
он подарил мне целый парюр
из драгоценных камней и сказал, что я должна принять
его уже потому, что
ему было бы больно, если бы лучшая подруга
его жены была одета хуже ее. И при этом
он так был взволнован!
Какая нежность,
какая чуткость ко всему, что хотя мало-мальски касается графини.
На пятый или на шестой день своего странствования около дачи Вельского
он,
как раз в то время, когда проходил мимо ворот, столкнулся лицом к лицу с выбежавшей
из ворот девушкой, на голове которой был накинут шелковый платок.
— Понимаю-с я, даже очень, что вам, Федор Осипович, тяжело, а все надо придумать,
как и графиню
из беды вызволить. Я вот футлярчик от медальона принесла. Где
он куплен, значит…
Оправданный калужским окружным судом по обвинению в поджоге, освободившись таким образом от гнета тяготевших на
нем в России обвинений, из-за которых
он претерпел столько мытарств этапа и тюремного заключения, Савин полетел,
как вырвавшийся школьник, на берега Невы, где ожидала
его любимая и любящая женщина, покинувшая для
него родину, родных и друзей, оставшихся в ее милой Франции.
Теперь снова женщина, которую
он любит, вступила на еще более скользкие подмостки кафешантана, и хотя разум говорит
ему, что это она сделала исключительно
из любви к
нему, но все же, кто знает, что тот фурор, который она произвела среди мужчин, глядящих на нее, по ее собственному выражению,
как голодные собаки, и о котором она говорит с нескрываемым восторгом, не вскружит ей головку и она не пойдет по стопам той же Гранпа, а, быть может, падет еще ниже.
Молодая женщина поняла, что эта деятельность
ему неприятна, и молчала, хотя это ей стоило больших усилий, так
как уже на второе свидание она принесла
ему в кармане вырезки
из петербургских газет, на страницах которых появились дифирамбы ее таланту и красоте.
— А вследствие того, что до момента обнаружения растраты считал
его честнейшим и аккуратнейшим
из моих служащих.
Он с такою точностью и идеальной честностью исполнял несколько моих провинциальных поручений, что я стал верить в
него,
как в самого себя.
—
Он вскоре после вашего с
ним знакомства сказал о вас: «Вот девушка, для которой я бросился бы в огонь и в воду, и не
как за женщину, а
как за человека». А
он не
из тех людей, у которых слово разнится от дела.
— Я вас жду, жду… Мне так хотелось с вами переговорить еще о моей милой Любе, услыхать еще раз,
как они устроились, а вы только что вернулись
из Москвы и уж пропали на несколько часов…
— Полноте… Очень хорошо знаете… Ведь жизнь тробует денег, а откуда же взять
их молодому Алфимову, которому скряга-отец не дает даже распоряжаться
его собственным капиталом,
как не
из кассы конторы.
Иван Корнильевич не помнил,
как он вышел
из их квартиры. В глазах у
него было темно, ноги подкашивались.
Нет, думаю, ты
из таких натур,
как я на тебя посмотрю, которых не уломаешь, пока у
них хоть одна корка черствого хлеба есть!
—
Какие такие у
них имена, отчества и фамилии, у крестьян и мещан… Дроздовых в России тысячи, среди
них найдутся сотни Васильев, у десятка
из которых дочери Клавдии… Я сам знал одну крестьянскую семью, где было семь сыновей и все Иваны, а по отцу Степановичи, по прозвищу Куликовы. Вот тебе и твое совпадение. Поройся-ка в адресном столе, может, в Петербурге найдешь несколько Иванов Корнильевичей Алфимовых, а по всей России сыщешь
их, наверное, десяток…
Припомнилось
ему,
как расцветала и расцвела Татьяна Анатольевна и вдруг исчезла
из родительского дома, захватив
из шифоньерки отца сто пятнадцать тысяч.
— Я согласился, так
как это единственный способ восстановить мою репутацию…
Он обещал об этом опубликовать в газетах, одновременно с уведомлением о выходе
из фирмы
его сына.
— Ну, тогда, конечно, проку
из него не будет, — согласилась Анна Александровна. — По-человечески
его жалеть действительно надо, но нам-то
он, ох,
какое зло сделал, ты только сообрази, легко ли было Мите вынести весь этот позор, легко ли было сидеть в тюрьме неповинному…
Он перед нами-то спокойным прикидывался, а вчера я посмотрела, у
него на висках-то седина… Это в тридцать лет-то… Не сладки эти дни-то
ему показались, а все из-за кого…
Он не понимал, что она осталась такою же, а изменился
он сам,
его взгляд на нее, и теперь восторженно вспоминал о той, разлуке с которой был рад несколько часов тому назад,
как освобождению
из душной тюрьмы.
Молодой Алфимов или сидел дома, или же был в квартире Сигизмунда Владиславовича, ходя,
как маятник,
из угла в угол и действуя на нервы
его сиятельству.
Мадлен де Межен
его предупредила,
как предупредила и в вопросе о своем отъезде
из Петербурга.
Письмо выпало
из рук Николая Герасимовича,
он откинулся на спинку кресла, стоявшего у письменного стола, за которым
он сидел, и несколько минут находился в состоянии беспамятства,
как бы ошеломленный ударом грома.
Он понимал, что связь
их основана на извлекаемых этой женщиной — так скоро преобразившейся в «петербургскую львицу-акулу» —
из него выгодах, и что с последней вынутой
им из кармана сотенной бумажкой все здание
их «любви» —
он мысленно с иронией произнес это слово — вдруг рушится,
как карточный домик.
Владимир Игнатьевич Неелов перенес ампутацию блистательно, а механическая фальшивая нога, выписанная
из Парижа, давала
ему возможность ходить, почти
как здоровому.
Как-то раз оставшись вдвоем —
они жили в одном
из лучших отелей Ниццы — Екатерина Семеновна совершенно случайно вспомнила увлечение своего возлюбленного белокурой Клодиной.
Из рассказов «пансионерок» Матильды Карловны, которых
он в этот вечер положительно залил шампанским, Иван Корнильевич узнал все подробности самоубийства Клодины, а Ядвига,
как звали брюнетку, с первых шагов Клавдии Васильевны в «притоне» принявшая в ней участие — показала
ему даже фотографическую карточку, оставшуюся в узелке несчастной, которую молодая девушка до сих пор без слез не могла вспомнить.
Он пригласил Ядвигу распить с
ним наедине бутылку шампанского и после того,
как бутылка была опорожнена, удалил молодую девушку под каким-то предлогом
из кабинета.