Неточные совпадения
И вы, читатель благосклонный,
В своей коляске выписной
Оставьте град неугомонный,
Где веселились вы зимой;
С моею музой своенравной
Пойдемте слушать шум дубравный
Над безыменною рекой
В деревне, где Евгений мой,
Отшельник праздный и унылый,
Еще недавно
жил зимой
В соседстве Тани молодой,
Моей мечтательницы милой,
Но где его теперь уж нет…
Где грустный он оставил след.
Вперед, вперед, моя исторья!
Лицо нас новое зовет.
В пяти верстах от Красногорья,
Деревни Ленского,
живетИ здравствует еще доныне
В философической пустыне
Зарецкий, некогда буян,
Картежной шайки атаман,
Глава повес, трибун трактирный,
Теперь же добрый и простой
Отец семейства холостой,
Надежный друг, помещик мирный
И даже честный человек:
Так исправляется наш век!
В соседстве,
в десяти верстах от его
деревни,
проживал генерал, отзывавшийся, как мы уже видели, не совсем благосклонно о Тентетникове.
— Больше
в деревне, — отвечал Манилов. — Иногда, впрочем, приезжаем
в город для того только, чтобы увидеться с образованными людьми. Одичаешь, знаете, если будешь все время
жить взаперти.
Кто путешествует,
в деревне кто
живет…
Старые господа умерли, фамильные портреты остались дома и, чай, валяются где-нибудь на чердаке; предания о старинном быте и важности фамилии всё глохнут или
живут только
в памяти немногих, оставшихся
в деревне же стариков.
«
В неделю, скажет, набросать подробную инструкцию поверенному и отправить его
в деревню, Обломовку заложить, прикупить земли, послать план построек, квартиру сдать, взять паспорт и ехать на полгода за границу, сбыть лишний жир, сбросить тяжесть, освежить душу тем воздухом, о котором мечтал некогда с другом,
пожить без халата, без Захара и Тарантьева, надевать самому чулки и снимать с себя сапоги, спать только ночью, ехать, куда все едут, по железным дорогам, на пароходах, потом…
Старик Обломов как принял имение от отца, так передал его и сыну. Он хотя и
жил весь век
в деревне, но не мудрил, не ломал себе головы над разными затеями, как это делают нынешние: как бы там открыть какие-нибудь новые источники производительности земель или распространять и усиливать старые и т. п. Как и чем засевались поля при дедушке, какие были пути сбыта полевых продуктов тогда, такие остались и при нем.
Тут мелькнула у него соблазнительная мысль о будущих фруктах до того живо, что он вдруг перенесся на несколько лет вперед
в деревню, когда уж имение устроено по его плану и когда он
живет там безвыездно.
Только когда приезжал на зиму Штольц из
деревни, она бежала к нему
в дом и жадно глядела на Андрюшу, с нежной робостью ласкала его и потом хотела бы сказать что-нибудь Андрею Ивановичу, поблагодарить его, наконец, выложить пред ним все, все, что сосредоточилось и
жило неисходно
в ее сердце: он бы понял, да не умеет она, и только бросится к Ольге, прильнет губами к ее рукам и зальется потоком таких горячих слез, что и та невольно заплачет с нею, а Андрей, взволнованный, поспешно уйдет из комнаты.
— Добрая Агафья Матвеевна! — сказал Обломов, лениво сбрасывая с плеч халат. — Знаете что: поедемте-ка
в деревню жить: там-то хозяйство! Чего, чего нет: грибов, ягод, варенья, птичий, скотный двор…
Их всех связывала одна общая симпатия, одна память о чистой, как хрусталь, душе покойника. Они упрашивали ее ехать с ними
в деревню,
жить вместе, подле Андрюши — она твердила одно: «Где родились,
жили век, тут надо и умереть».
И какие бы страсти и предприятия могли волновать их? Всякий знал там самого себя. Обитатели этого края далеко
жили от других людей. Ближайшие
деревни и уездный город были верстах
в двадцати пяти и тридцати.
— Агафья Матвевна сама настаивает: славная женщина! — говорил Обломов, несколько опьянев. — Я, признаться, не знаю, как я буду
в деревне жить без нее: такой хозяйки не найдешь.
Сначала, при жизни родителей,
жил потеснее, помещался
в двух комнатах, довольствовался только вывезенным им из
деревни слугой Захаром; но по смерти отца и матери он стал единственным обладателем трехсот пятидесяти душ, доставшихся ему
в наследство
в одной из отдаленных губерний, чуть не
в Азии.
— Оттреплет этакий барин! — говорил Захар. — Такая добрая душа; да это золото — а не барин, дай Бог ему здоровья! Я у него как
в царствии небесном: ни нужды никакой не знаю, отроду дураком не назвал;
живу в добре,
в покое, ем с его стола, уйду, куда хочу, — вот что!.. А
в деревне у меня особый дом, особый огород, отсыпной хлеб; мужики все
в пояс мне! Я и управляющий и можедом! А вы-то с своим…
— Да, я хочу ехать
в деревню пожить, так приготовляюсь понемногу.
— А что? запишешь
в книжечку?
Пожалуй, нужды нет!
Пиши: «
В деревне Басове
Яким Нагой
живет,
Он до смерти работает,
До полусмерти пьет...
Трудись! Кому вы вздумали
Читать такую проповедь!
Я не крестьянин-лапотник —
Я Божиею милостью
Российский дворянин!
Россия — не неметчина,
Нам чувства деликатные,
Нам гордость внушена!
Сословья благородные
У нас труду не учатся.
У нас чиновник плохонький,
И тот полов не выметет,
Не станет печь топить…
Скажу я вам, не хвастая,
Живу почти безвыездно
В деревне сорок лет,
А от ржаного колоса
Не отличу ячменного.
А мне поют: «Трудись...
У нас они венчалися,
У нас крестили детушек,
К нам приходили каяться,
Мы отпевали их,
А если и случалося,
Что
жил помещик
в городе,
Так умирать наверное
В деревню приезжал.
Но
жить надлежало
в деревне.
— Мы здесь не умеем
жить, — говорил Петр Облонский. — Поверишь ли, я провел лето
в Бадене; ну, право, я чувствовал себя совсем молодым человеком. Увижу женщину молоденькую, и мысли… Пообедаешь, выпьешь слегка — сила, бодрость. Приехал
в Россию, — надо было к жене да еще
в деревню, — ну, не поверишь, через две недели надел халат, перестал одеваться к обеду. Какое о молоденьких думать! Совсем стал старик. Только душу спасать остается. Поехал
в Париж — опять справился.
— Да… нет, постой. Послезавтра воскресенье, мне надо быть у maman, — сказал Вронский, смутившись, потому что, как только он произнес имя матери, он почувствовал на себе пристальный подозрительный взгляд. Смущение его подтвердило ей ее подозрения. Она вспыхнула и отстранилась от него. Теперь уже не учительница Шведской королевы, а княжна Сорокина, которая
жила в подмосковной
деревне вместе с графиней Вронской, представилась Анне.
Но, пробыв два месяца один
в деревне, он убедился, что это не было одно из тех влюблений, которые он испытывал
в первой молодости; что чувство это не давало ему минуты покоя; что он не мог
жить, не решив вопроса: будет или не будет она его женой; и что его отчаяние происходило только от его воображения, что он не имеет никаких доказательств
в том, что ему будет отказано.
— Но надеюсь, граф, что вы бы не согласились
жить всегда
в деревне, — сказала графиня Нордстон.
Если бы ты не обещал прежде, она бы помирилась с своим положением,
жила бы
в деревне.
— Не знаю, я не пробовал подолгу. Я испытывал странное чувство, — продолжал он. — Я нигде так не скучал по
деревне, русской
деревне, с лаптями и мужиками, как
прожив с матушкой зиму
в Ницце. Ницца сама по себе скучна, вы знаете. Да и Неаполь, Сорренто хороши только на короткое время. И именно там особенно живо вспоминается Россия, и именно
деревня. Они точно как…
Он не мог
жить, зарывшись
в деревне, как она того хотела.
В конце мая, когда уже всё более или менее устроилось, она получила ответ мужа на свои жалобы о деревенских неустройствах. Он писал ей, прося прощения
в том, что не обдумал всего, и обещал приехать при первой возможности. Возможность эта не представилась, и до начала июня Дарья Александровна
жила одна
в деревне.
И потому она знала, что их дом будет
в деревне, и желала ехать не за границу, где она не будет
жить, а туда, где будет их дом.
—
Живу один
в деревне, как
жил прежде, занимаюсь хозяйством, — отвечал Константин, с ужасом вглядываясь
в жадность, с которою брат его пил и ел, и стараясь скрыть свое внимание.
Вронский и Анна всё
в тех же условиях, всё так же не принимая никаких мер для развода,
прожили всё лето и часть осени
в деревне. Было между ними решено, что они никуда не поедут; но оба чувствовали, чем долее они
жили одни,
в особенности осенью и без гостей, что они не выдержат этой жизни и что придется изменить ее.
В том, что она
жила в Москве, а не
в деревне, он же был виноват.
Она выслушала его и промолвила: «С вашей точки зрения, вы правы, и, может быть,
в этом случае я — барыня; но
в деревне нельзя
жить беспорядочно, скука одолеет», — и продолжала делать по-своему.
— Да, — проговорил он, ни на кого не глядя, — беда
пожить этак годков пять
в деревне,
в отдалении от великих умов! Как раз дурак дураком станешь. Ты стараешься не забыть того, чему тебя учили, а там — хвать! — оказывается, что все это вздор, и тебе говорят, что путные люди этакими пустяками больше не занимаются и что ты, мол, отсталый колпак. [Отсталый колпак —
в то время старики носили ночные колпаки.] Что делать! Видно, молодежь, точно, умнее нас.
С того времени прошел год. Беловзоров до сих пор
живет у тетушки и все собирается
в Петербург. Он
в деревне стал поперек себя толще. Тетка — кто бы мог это подумать —
в нем души не чает, а окрестные девицы
в него влюбляются…
— Вы все время
в Москве
прожили? Не съездили
в деревню?
— А не знаю; как там придется. Признаться вам, боюсь я службы: как раз под ответственность попадешь.
Жил все
в деревне; привык, знаете… да уж делать нечего… нужда! Ох, уж эта мне нужда!
— Можно, — ответил Ермолай с обычной своей невозмутимостью. — Вы про здешнюю
деревню сказали верно; а только
в этом самом месте
проживал один крестьянин. Умнеющий! богатый! Девять лошадей имел. Сам-то он помер, и старший сын теперь всем орудует. Человек — из глупых глупый, ну, однако, отцовское добро протрясти не успел. Мы у него лошадьми раздобудемся. Прикажите, я его приведу. Братья у него, слышно, ребята шустрые… а все-таки он им голова.
В это блистательное время Марья Гавриловна
жила с матерью
в *** губернии и не видала, как обе столицы праздновали возвращение войск. Но
в уездах и
деревнях общий восторг, может быть, был еще сильнее. Появление
в сих местах офицера было для него настоящим торжеством, и любовнику во фраке плохо было
в его соседстве.
Таковы были сношения между сими двумя владельцами, как сын Берестова приехал к нему
в деревню. Он был воспитан
в *** университете и намеревался вступить
в военную службу, но отец на то не соглашался. К статской службе молодой человек чувствовал себя совершенно неспособным. Они друг другу не уступали, и молодой Алексей стал
жить покамест барином, отпустив усы на всякий случай.
В четырех верстах от меня находилось богатое поместье, принадлежащее графине Б***; но
в нем
жил только управитель, а графиня посетила свое поместье только однажды,
в первый год своего замужества, и то
прожила там не более месяца. Однако ж во вторую весну моего затворничества разнесся слух, что графиня с мужем приедет на лето
в свою
деревню.
В самом деле, они прибыли
в начале июня месяца.
Мне было лет 8, и мы
жили в Казанской губернии,
в своей
деревне.
— Единодушность надобна, а картошка единодушность тогда показывает, когда ее, картошку,
в землю закопают. У нас
деревня 63 двора, а богато
живет только Евсей Петров Кожин, бездонно брюхо, мужик длинной руки, охватистого ума. Имеются еще трое, ну, они вроде подручных ему, как ундера — полковнику. Он, Евсей, весной знает, что осенью будет, как жизнь пойдет и какая чему цена. Попросишь его: дай на семена! Он — дает…
— Ну, чего он говорит, господи, чего он говорит! Богатые, а? Мил-лай Петр Васильев, али богатые
в деревнях живут когда? Э-эх, — не видано, чтобы богатый
в деревне вырос, это он
в городе, на легком хлебе…
— Знакома я с ним шесть лет,
живу второй год, но вижу редко, потому что он все прыгает во все стороны от меня. Влетит, как шмель, покружится, пожужжит немножко и вдруг: «Люба, завтра я
в Херсон еду». Merci, monsieur. Mais — pourquoi? [Благодарю вас. Но — зачем? (франц.)] Милые мои, — ужасно нелепо и даже горестно
в нашей
деревне по-французски говорить, а — хочется! Вероятно, для углубления нелепости хочется, а может, для того, чтоб напомнить себе о другом, о другой жизни.
— А ты будто не впутан? — спросил Фроленков, усмехаясь. — Вот, Клим Иваныч, видели, какой характерный мужичонка? Нет у него ни кола, ни двора, ничего ему не жалко, только бы смутьянить! И ведь почти
в каждом селе имеется один-два подобных, бездушных. Этот даже и
в тюрьмах сиживал, и по этапам гоняли его, теперь обязан полицией безвыездно
жить на родине. А он
жить вовсе не умеет, только вредит. Беда
деревне от эдаких.
— Да что же продолжать? Вот хочу ехать
в деревню, к Туробоеву, он хвастается, что там,
в реке, необыкновенные окуни
живут.
— Да, вот — вернулся.
В деревне, Клим Иваныч, тяжело стало
жить, да и боязно.