Неточные совпадения
«А мне пусть их все передерутся, —
думал Хлобуев, выходя. — Афанасий Васильевич не глуп. Он дал мне это порученье, верно, обдумавши. Исполнить его — вот и все». Он стал
думать о дороге, в то время, когда Муразов все еще повторял в себе: «Презагадочный для меня человек Павел Иванович Чичиков! Ведь если бы с этакой волей и настойчивостью да на
доброе дело!»
— Я все
думаю о том, какой бы из вас был человек, если бы так же, и силою и терпеньем, да подвизались бы на
добрый труд и для лучшей <цели>!
Сидишь, не заботясь, не
думая ни
о чем, знаешь, что около тебя есть человек… конечно, немудрый, поменяться с ним идеей нечего и
думать, зато нехитрый,
добрый, радушный, без претензий и не уязвит тебя за глаза!
«Что это она вчера смотрела так пристально на меня? —
думал Обломов. — Андрей божится, что
о чулках и
о рубашке еще не говорил, а говорил
о дружбе своей ко мне,
о том, как мы росли, учились, — все, что было хорошего, и между тем (и это рассказал), как несчастлив Обломов, как гибнет все
доброе от недостатка участия, деятельности, как слабо мерцает жизнь и как…»
«Какой он
добрый и как нас любит, а я мог так дурно
о нем
думать!»
Когда я теперь вспоминаю его, я нахожу, что он был очень услужливый, тихий и
добрый мальчик; тогда же он мне казался таким презренным существом,
о котором не стоило ни жалеть, ни даже
думать.
— И неправда! И поскорей не
думайте больше так! — сказала Кити. — Я тоже была
о нем очень низкого мнения, но это, это — премилый и удивительно
добрый человек. Сердце у него золотое.
Самгин пожелал ему
доброй ночи, ушел в свою комнату, разделся и лег, устало
думая о чрезмерно словоохотливых и скучных людях,
о людях одиноких, героически исполняющих свой долг в тесном окружении врагов,
о себе самом,
о себе думалось жалобно, с обидой на людей, которые бесцеремонно и даже как бы мстительно перебрасывают тяжести своих впечатлений на плечи друг друга.
—
Добро ты, одноглазый сатана! — вскричала она, приступив к голове, который попятился назад и все еще продолжал ее мерять своим глазом. — Я знаю твой умысел: ты хотел, ты рад был случаю сжечь меня, чтобы свободнее было волочиться за дивчатами, чтобы некому было видеть, как дурачится седой дед. Ты
думаешь, я не знаю,
о чем говорил ты сего вечера с Ганною?
О! я знаю все. Меня трудно провесть и не твоей бестолковой башке. Я долго терплю, но после не прогневайся…
Все жили только для себя, для своего удовольствия, и все слова
о Боге и
добре были обман. Если же когда поднимались вопросы
о том, зачем на свете всё устроено так дурно, что все делают друг другу зло и все страдают, надо было не
думать об этом. Станет скучно — покурила или выпила или, что лучше всего, полюбилась с мужчиной, и пройдет.
«Да,
о чем, бишь, я
думал? — спросил себя Нехлюдов, когда все эти перемены в природе кончились, и поезд спустился в выемку с высокими откосами. — Да, я
думал о том, что все эти люди: смотритель, конвойные, все эти служащие, большей частью кроткие,
добрые люди, сделались злыми только потому, что они служат».
«Однако же — однако же», —
думает Верочка, — что такое «однако же»? — Наконец нашла, что такое это «однако же» — «однако же он держит себя так, как держал бы Серж, который тогда приезжал с
доброю Жюли. Какой же он дикарь? Но почему же он так странно говорит
о девушках,
о том, что красавиц любят глупые и — и — что такое «и» — нашла что такое «и» — и почему же он не хотел ничего слушать обо мне, сказал, что это не любопытно?
Наблюдайте,
думайте, читайте тех, которые говорят вам
о чистом наслаждении жизнью,
о том, что человеку можно быть
добрым и счастливым.
Но эти люди, которые будут с самого начала рассказа
думать про моих Веру Павловну, Кирсанова, Лопухова: «ну да, это наши
добрые знакомые, простые обыкновенные люди, как мы», — люди, которые будут так
думать о моих главных действующих лицах, все-таки еще составляют меньшинство публики.
— Да вы как будто сомнительно говорите, Карл Яковлич. Вы
думаете, что Катя задумчива, так это оттого, что она жалеет
о богатстве? Нет, Карл Яковлич, нет, вы ее напрасно обижаете. У нас с ней другое горе: мы с ней изверились в людей, — сказал Полозов полушутливым, полусерьезным тоном, каким говорят
о добрых, но неопытных мыслях детей опытные старики.
Автору не до прикрас,
добрая публика, потому что он все
думает о том, какой сумбур у тебя в голове, сколько лишних, лишних страданий делает каждому человеку дикая путаница твоих понятий.
Сколько есть на свете барышень,
добрых и чувствительных, готовых плакать
о зябнущем щенке, отдать нищему последние деньги, готовых ехать в трескучий мороз на томболу [лотерею (от ит. tombola).] в пользу разоренных в Сибири, на концерт, дающийся для погорелых в Абиссинии, и которые, прося маменьку еще остаться на кадриль, ни разу не
подумали о том, как малютка-форейтор мерзнет на ночном морозе, сидя верхом с застывающей кровью в жилах.
Но, как назло княгине, у меня память была хороша. Переписка со мной, долго скрываемая от княгини, была наконец открыта, и она строжайше запретила людям и горничным доставлять письма молодой девушке или отправлять ее письма на почту. Года через два стали поговаривать
о моем возвращении. «Эдак, пожалуй, каким-нибудь
добрым утром несчастный сын брата отворит дверь и взойдет, чего тут долго
думать да откладывать, — мы ее выдадим замуж и спасем от государственного преступника, человека без религии и правил».
Он искал истины ради удовлетворения пытливости ума, но любви и
добра, исходящих от сердца, не искал, даже никогда и не
думал о них.
Пала кручина нá сердце Лизаветы Зиновьевны, не
добро подумала она
о Марке Данилыче. Насмехаться ли хочет, аль беду какую готовит Никитушке? Невзлюбила его, первого человека в жизни своей она невзлюбила.
Молча он
думал о чем-то хорошем и веселом, и
добрая, благодушная улыбка застыла на его лице.
— То есть ты подозреваешь, что я пришел склонять тебя остаться у князя, имея в том свои выгоды. Но, друг мой, уж не
думаешь ли ты, что я из Москвы тебя выписал, имея в виду какую-нибудь свою выгоду?
О, как ты мнителен! Я, напротив, желая тебе же во всем
добра. И даже вот теперь, когда так поправились и мои средства, я бы желал, чтобы ты, хоть иногда, позволял мне с матерью помогать тебе.
Александров внимательно рассматривал лицо знаменитого поэта, похожее на кукушечье яйцо и тесной раскраской и формой. Поэт понравился юноше: из него, сквозь давно наигранную позу, лучилась какая-то
добрая простота. А театральный жест со столовым ножом Александров нашел восхитительным: так могут делать только люди с яркими страстями, не боящиеся того, что
о них скажут и
подумают обыкновенные людишки.
— И не кажи лучше. Сказываю тебе: живу, як горох при дорози: кто йда, то и скубне. Э! Бодай она неладна була, ся жисть проклятая, як
о ней
думать. От пожалел еще господь, что жену дал
добрую; а то бы просто хоть повеситься.
«Надо заставить его подождать, —
подумала она, когда ей доложили
о приезде князя Гарина. — Однако, он аккуратен… Это
добрый знак», — ядовито улыбнувшись,
подумала она, посмотрев на часы.
— Милый Ромочка! Милый,
добрый, трусливый, милый Ромочка. Я ведь вам сказала, что этот день наш. Не
думайте ни
о чем, Ромочка. Знаете, отчего я сегодня такая смелая? Нет? Не знаете? Я в вас влюблена сегодня. Нет, нет, вы не воображайте, это завтра же пройдет.
— Вот то-то, любезнейший; с конца
добрые люди не начинают. Прежде, нежели цидулки писать да сбивать с толку, надобно бы
подумать, что вперед; если вы в самом деле ее любите да хотите руки просить, отчего же вы не позаботились
о будущем устройстве?
Подойдя к окну своей спальни, он тихо отпирал его и одним прыжком прыгал в спальню, где, раздевшись и улегшись, засыпал крепчайшим сном часов до десяти, не внушая никакого подозрения Миропе Дмитриевне, так как она знала, что Аггей Никитич всегда любил спать долго по утрам, и вообще Миропа Дмитриевна последнее время весьма мало
думала о своем супруге, ибо ее занимала собственная довольно серьезная мысль: видя, как Рамзаев — человек не особенно практический и расчетливый — богател с каждым днем, Миропа Дмитриевна вздумала попросить его с принятием, конечно, залогов от нее взять ее в долю, когда он на следующий год будет брать новый откуп; но Рамзаев наотрез отказал ей в том, говоря, что откупное дело рискованное и что он никогда не позволит себе вовлекать в него своих
добрых знакомых.
«Сделавшись женой такого человека, —
думала Талечка, — сколько можно сделать
добра и
добра не единичного, того
добра,
о котором говорила m-lle Дюран, и которое так увлекательно проповедовал Николай Павлович».
По вечерам солдат любил посидеть где-нибудь у огонька и
подумать про себя. Нейдут у него с ума скиты и — кончено, а Мосей еще подбавляет — и
о Заболотье рассказал, и об Анбаше, и
о Красном Яре. Много
добра по скитам попрятано…
О нет, Аллочка, так нельзя, милая! Я к вам
добром, а вы мне отвечаете холодом. Это не годится. И дело не в пятистах рублях. Мало ли кто кому должен. Дело в тоне. Вот если бы вы пришли ко мне, сказали бы просто и дружелюбно: Зоя, дела мои паршивы, мы бы вместе
подумали, как выпутаться из них… Но вы вошли ко мне как статуя свободы. Я, мол, светская дама, а ты Зоя-коммерсантка, портниха. Ну, а если так, я плачу тем же.
Говорили
о молоке, но мать чувствовала, что они
думают о другом, без слов, желая Софье и ей
доброго, хорошего. Это заметно трогало Софью и тоже вызывало у нее смущение, целомудренную скромность, которая не позволила ей сказать что-нибудь иное, кроме тихого...
— Атаман, — сказал он вдруг, — как
подумаю об этом, так сердце и защемит. Вот особливо сегодня, как нарядился нищим, то так живо все припоминаю, как будто вчера было. Да не только то время, а не знаю с чего стало мне вдруг памятно и такое,
о чем я давно уж не
думал. Говорят, оно не к
добру, когда ни с того ни с другого станешь вдруг вспоминать, что уж из памяти вышиб!..
Надо приучать себя жить так, чтобы не
думать о людском мнении, чтобы не желать даже любви людской, а жить только для исполнения закона своей жизни, воли бога. При такой одинокой, с одним богом жизни, правда, нет уж побуждений к
добрым поступкам ради славы людской, но зато устанавливается в душе такая свобода, такое спокойствие, такое постоянство и такое твердое сознание верности пути, которых никогда не узнает тот, кто живет для славы людской.
Если будете стараться угождать людям для того, чтобы они были благодарны вам, то напрасно будете стараться. Если же будете делать
добро людям, не
думая о них, для бога, то и себе сделаете хорошо и люди будут благодарны вам.
Для того, чтобы жить
доброй жизнью, нет надобности знать
о том, откуда ты явился и что будет на том свете.
Думай только
о том, чего хочет не твое тело, а твоя душа, и тебе не нужно будет знать ни
о том, откуда ты явился, ни
о том, что будет после смерти. Не нужно будет знать этого потому, что ты будешь испытывать то полное благо, для которого не существуют вопросы ни
о прошедшем, ни
о будущем.
Всякое истинное
доброе дело, такое, когда человек забывает себя и
думает только
о чужой нужде, есть дело удивительное и необъяснимое, если бы оно не было нам так естественно и привычно.
Для того, чтобы заставить себя поступать хорошо, почаще вспоминай
о том, что непременно очень скоро умрешь. Только представь себе живо, что ты накануне смерти, и ты наверное не будешь ни хитрить, ни обманывать, ни лгать, ни осуждать, ни бранить, ни злобствовать, ни отнимать чужое. Накануне смерти можно делать только самые простые
добрые дела: помочь другому, утешить, оказать ему любовь. А эти дела и всегда самые нужные и радостные. От этого хорошо всегда, а особенно, когда запутался,
думать о смерти.
Не
думать вперед
о том, что ты скажешь, можно только тогда, когда чувствуешь себя спокойным,
добрым и любящим. Но если ты неспокоен и раздражен, то берегись согрешить словом.
Добрые люди забывают то хорошее, что они сделали: они так заняты тем, что сейчас делают, что не
думают о том, что уже сделали.
Пусть человек не
думает небрежно
о добре, говоря в сердце своем: «нет во мне сил воспринять
добро». Как капля за каплей вода наполняет сосуд, так и мало-помалу, творя
доброе, весь наполняется
добром человек, стремящийся к благу.
Они любовались и в то же время жалели, что этот человек с
добрыми, умными глазами, который рассказывал им с таким чистосердечием, в самом деле вертелся здесь, в этом громадном имении, как белка в колесе, а не занимался наукой или чем-нибудь другим, что делало бы его жизнь более приятной; и они
думали о том, какое, должно быть, скорбное лицо было у молодой дамы, когда он прощался с ней в купе и целовал ей лицо и плечи.
— Полно, Ваня, оставь, — прервала она, крепко сжав мою руку и улыбнувшись сквозь слезы. —
Добрый,
добрый Ваня!
Добрый, честный ты человек! И ни слова-то
о себе! Я же тебя оставила первая, а ты все простил, только об моем счастье и
думаешь. Письма нам переносить хочешь…
То есть, клянусь вам обоим, будь он зол со мной, а не такой
добрый, я бы и не
думал ни
о чем.
— Вò нашел
о чем толковать! — сказал Лукашка, видимо
думая о другом: — дряни-то!
Добро бы из станицы на ночь выгонял, обидно бы было. Там погуляешь, а тут что? Что на кордоне, что в секрете, всё одно. Эка ты!..
И, как тихий пруд на заре, отражающий каждое бегущее облако, отражала она на пухлом, милом,
добром лице своем всякое быстрое чувство, всякую мысль тех четверых.
О том, что ее также судят и также повесят, она не
думала совсем — была глубоко равнодушна. Это у нее на квартире открыли склад бомб и динамита; и, как ни странно, — это она встретила полицию выстрелами и ранила одного сыщика в голову.
После уж от Васи я узнал все. «Адамовой головой» кто-то со злости назвал Анну Николаевну,
о чем до этого случая никто не знал. Действительно, бледная, с большими темными, очень глубоко сидящими
добрыми глазами и с совершенно вдавленным носом, она была похожа издали на череп. Судя по лицу, можно было
думать, что это результат известной болезни, но ее прекрасный голос сразу опровергал это подозрение.
А тут еще Джон и рассказы Борка
о Мозесе… «Чего
доброго, —
думал Матвей, — ведь в этом Содоме никто не смотрит за такими делами.
Мы, все христианские народы, живущие одной духовной жизнью, так что всякая
добрая, плодотворная мысль, возникающая на одном конце мира, тотчас же сообщаясь всему христианскому человечеству, вызывает одинаковые чувства радости и гордости независимо от национальности; мы, любящие не только мыслителей, благодетелей, поэтов, ученых чужих народов; мы, гордящиеся подвигом Дамиана, как своим собственным; мы, просто любящие людей чужих национальностей: французов, немцев, американцев, англичан; мы, не только уважающие их качества, но радующиеся, когда встречаемся с ними, радостно улыбающиеся им, не могущие не только считать подвигом войну с этими людьми, но не могущие без ужаса
подумать о том, чтобы между этими людьми и нами могло возникнуть такое разногласие, которое должно бы было быть разрешено взаимным убийством, — мы все призваны к участию в убийстве, которое неизбежно, не нынче, так завтра должно совершиться.
Несколько дней тому назад я получил,
добрая Марья Николаевна, ваше письмо от 20 октября. Спасибо вам, что вы мне дали отрадную весточку
о нашем больном. Дай бог, чтоб поддержалось то лучшее, которое вы в нем нашли при последнем вашем посещении. Дай бог, чтоб перемена лечения, указанная Пироговым, произвела желаемый успех! Мне ужасно неловко
думать, что Петр, юнейший между нами, так давно хворает и хандрит естественным образом: при грудных болезнях это почти неизбежное дело.