Неточные совпадения
— Печорин был долго нездоров, исхудал, бедняжка; только никогда с этих пор
мы не говорили о Бэле: я видел, что ему будет неприятно, так зачем же? Месяца три спустя его назначили в е….й полк, и он уехал в Грузию.
Мы с тех пор не встречались, да, помнится, кто-то недавно мне говорил, что он возвратился в Россию, но в приказах по корпусу не было. Впрочем,
до нашего брата вести поздно
доходят.
Разрешил
нас тогда Миколка, а то я и не знаю,
до чего бы между
нами дошло.
Опускаем весь тот процесс, посредством которого он
дошел до последнего решения;
мы и без того слишком забежали вперед…
«Соседка, слышала ль ты добрую молву?»
Вбежавши, Крысе Мышь сказала: —
«Ведь кошка, говорят, попалась в когти льву?
Вот отдохнуть и
нам пора настала!» —
«Не радуйся, мой свет»,
Ей Крыса говорит в ответ:
«И не надейся попустому!
Коль
до когтей у них
дойдёт,
То, верно, льву не быть живому:
Сильнее кошки зверя нет...
Послушайте, — продолжал он с живостью, —
мы никогда не
дойдем так
до конца, не поймем друг друга.
— Боже мой!
До чего
дошло: ты краснеешь! — с ужасом сказал он. — Как
мы неосторожны! Что выйдет из этого?
— Боже мой! — говорил Обломов. — Да если слушать Штольца, так ведь
до тетки век дело не
дойдет! Он говорит, что надо начать строить дом, потом дорогу, школы заводить… Этого всего в целый век не переделаешь.
Мы, Ольга, вместе поедем, и тогда…
«Ну! леший шутку славную
Над
нами подшутил!
Никак ведь
мы без малого
Верст тридцать отошли!
Домой теперь ворочаться —
Устали — не
дойдем,
Присядем, — делать нечего.
До солнца отдохнем...
— Между тем
дошли мы до С… Я думал, что начальник, проснувшись, накажет своего сержанта и претерпевшим на воде даст хотя успокоение.
Нас учат философии, проходим
мы логику, метафизику, ифику, богословию, но, по словам Кутейкина в «Недоросле»,
дойдем до конца философского учения и возвратимся вспять.
Войдя в кабинет с записками в руке и с приготовленной речью в голове, он намеревался красноречиво изложить перед папа все несправедливости, претерпенные им в нашем доме; но когда он начал говорить тем же трогательным голосом и с теми же чувствительными интонациями, с которыми он обыкновенно диктовал
нам, его красноречие подействовало сильнее всего на него самого; так что,
дойдя до того места, в котором он говорил: «как ни грустно мне будет расстаться с детьми», он совсем сбился, голос его задрожал, и он принужден был достать из кармана клетчатый платок.
― Арсений
доходит до крайности, я всегда говорю, ― сказала жена. ― Если искать совершенства, то никогда не будешь доволен. И правду говорит папа, что когда
нас воспитывали, была одна крайность ―
нас держали в антресолях, а родители жили в бельэтаже; теперь напротив ― родителей в чулан, а детей в бельэтаж. Родители уж теперь не должны жить, а всё для детей.
— Слушаю-с. У
нас на постирушечки две женщины приставлены особо, а белье всё машиной. Граф сами
до всего
доходят. Уж какой муж…
Мы дошли до Льгова. И Владимир, и Ермолай, оба решили, что без лодки охотиться было невозможно.
До берега было около двухсот шагов, Ермолай шел смело и безостановочно (так хорошо заметил он дорогу), лишь изредка покрикивая: «Левей, тут направо колдобина!» или: «Правей, тут налево завязнешь…» Иногда вода
доходила нам до горла, и раза два бедный Сучок, будучи ниже всех
нас ростом, захлебывался и пускал пузыри.
Мы с Радиловым опять разговорились. Я уже не помню, каким путем
мы дошли до известного замечанья: как часто самые ничтожные вещи производят большее впечатление на людей, чем самые важные.
Переписываясь и разговаривая таким образом, они (что весьма естественно)
дошли до следующего рассуждения: если
мы друг без друга дышать не можем, а воля жестоких родителей препятствует нашему благополучию, то нельзя ли
нам будет обойтись без нее?
Потом
мы дошли до печки, и вижу я — там пекут калачи.
—
Мы, наконец,
дошли до пределов возможного и должны остановиться, чтоб, укрепясь на занятых позициях, осуществить возможное, реализовать его, а там история укажет, куда и как
нам идти дальше. Я — кончил.
— Расстригут меня — пойду работать на завод стекла, займусь изобретением стеклянного инструмента. Семь лет недоумеваю: почему стекло не употребляется в музыке? Прислушивались вы зимой, в метельные ночи, когда не спится, как стекла в окнах поют? Я, может быть, тысячу ночей слушал это пение и
дошел до мысли, что именно стекло, а не медь, не дерево должно дать
нам совершенную музыку. Все музыкальные инструменты надобно из стекла делать, тогда и получим рай звуков. Обязательно займусь этим.
Обошедши все дорожки, осмотрев каждый кустик и цветок,
мы вышли опять в аллею и потом в улицу, которая вела в поле и в сады.
Мы пошли по тропинке и потерялись в садах, ничем не огороженных, и рощах. Дорога поднималась заметно в гору. Наконец забрались в чащу одного сада и
дошли до какой-то виллы.
Мы вошли на террасу и, усталые, сели на каменные лавки. Из дома вышла мулатка, объявила, что господ ее нет дома, и по просьбе нашей принесла
нам воды.
«Еще салату!» — приказал барон, и когда наши воротились,
мы принялись как следует за суп и своим порядком
дошли опять
до третьего салатника.
Мы прошли каменные ряды и
дошли наконец
до деревянных, которые в то же время и домы китайцев.
Мы прошли мимо их ночью. Наконец стали подниматься постепенно к северу и
дошли до точки пересечения 105˚ ‹восточной› долготы и 30˚ ‹южной› широты и 10-го мая пересекли тропик Козерога. Ждали пассата, а дул чистый S, и только в 18˚ получили пассат.
Скоро и хижины кончились;
мы пошли по огромному, огороженному, вероятно для скота, лугу и
дошли до болота и обширного оврага, заросшего сплошным лесом.
Мы дошли до конца улицы и уперлись в довольно большую протестантскую церковь с оградой.
Мы дошли по китайскому кварталу
до моря и
до плавучего населения, потом поднялись на горку и углубились в переулок — продолжение китайского квартала.
—
Мы на мели! —
дошли до моего слуха тихие слова.
Мы дошли до какого-то вала и воротились по тропинке, проложенной по берегу прямо к озерку. Там купались наши, точно в купальне, под сводом зелени. На берегу
мы застали живописную суету: варили кушанье в котлах, в палатке накрывали… на пол, за неимением стола. Собеседники сидели и лежали. Я ушел в другую палатку, разбитую для магнитных наблюдений, и лег на единственную бывшую на всем острове кушетку, и отдохнул в тени. Иногда врывался свежий ветер и проникал под тент, принося прохладу.
Мы пошли по комнатам: с одной стороны заклеенная вместо стекол бумагой оконная рама
доходила до полу, с другой — подвижные бумажные, разрисованные, и весьма недурно, или сделанные из позолоченной и посеребренной бумаги ширмы, так что не узнаешь, одна ли это огромная зала или несколько комнат.
В последнее наше пребывание в Шанхае, в декабре 1853 г., и в Нагасаки, в январе 1854 г.,
до нас еще не
дошло известие об окончательном разрыве с Турцией и Англией;
мы знали только, из запоздавших газет и писем, что близко к тому, — и больше пока ничего.
Они забыли всякую важность и бросились вслед за
нами с криком и, по-видимому, с бранью, показывая знаками, чтобы
мы не ходили к деревням; но
мы и не хотели идти туда, а
дошли только
до горы, которая заграждала
нам путь по берегу.
Не было возможности
дойти до вершины холма, где стоял губернаторский дом: жарко, пот струился по лицам.
Мы полюбовались с полугоры рейдом, городом, которого европейская правильная часть лежала около холма, потом велели скорее вести себя в отель, под спасительную сень, добрались
до балкона и заказали завтрак, но прежде выпили множество содовой воды и едва пришли в себя. Несмотря на зонтик, солнце жжет без милосердия ноги, спину, грудь — все, куда только падает его луч.
Здесь
мы, по тенистой и сырой тропинке,
дошли до пустого шалаша, отдохнули, переправились по доске через речку, то того быструю, что, когда я, переходя по зыбкому мостику, уперся в дно ручья длинной палкой, у меня мгновенно вырвало ее течением из рук и вынесло в море.
На фрегате открылась холера, и
мы,
дойдя только
до Дании, похоронили троих людей, да один смелый матрос сорвался в бурную погоду в море и утонул.
Мы дошли до китайского квартала, который начинается тотчас после европейского. Он состоит из огромного ряда лавок с жильем вверху, как и в Сингапуре. Лавки небольшие, с материями, посудой, чаем, фруктами. Тут же помещаются ремесленники, портные, сапожники, кузнецы и прочие. У дверей сверху
до полу висят вывески: узенькие, в четверть аршина, лоскутки бумаги с китайскими буквами. Продавцы, все решительно голые, сидят на прилавках, сложа ноги под себя.
Дошли мы, вот как теперь,
до этого самого камня, сел я на камень этот, а на небесах всё змеи запущены, гудят и трещат, змеев тридцать видно.
Слава Богу,
мы дошли до точки: „коли был в саду, значит, он и убил“.
Если идти назад по линии материального развития человечества, то
мы не
дойдем до свободного и цельного духа, а
дойдем лишь
до более элементарных и примитивных форм материальной жизни.
Ни один народ не
доходил до такого самоотрицания, как
мы, русские.
Мы дошли до политической и всякой экономии,
до социализма и коммунизма — я в этом не силен.
— Соборным певчим был, семинарист. А вот
до чего
дошел! Тише вы, дьяволы! — крикнул Рудников, и
мы начали подниматься по узкой деревянной лестнице на чердак. Внизу гудело «многая лета».
К вечеру
мы дошли до зверовой фанзы. Хозяева ее отсутствовали, и расспросить было некого. На общем совете решено было, оставив лошадей на биваке, разойтись в разные стороны на разведку. Г.И. Гранатман пошел прямо, А.И. Мерзляков — на восток, а я должен был вернуться назад и постараться разыскать потерянную тропинку.
В полдень
мы дошли до водораздела. Солнце стояло на небе и заливало землю своими палящими лучами. Жара стояла невыносимая. Даже в тени нельзя было найти прохлады. Отдохнув немного на горе,
мы стали спускаться к ручью на запад. Расстилавшаяся перед
нами картина была довольно однообразна. Куда ни взглянешь, всюду холмы и всюду одна и та же растительность.
Скоро
мы дошли до того места, где Да-Лазагоу впадает в Сицу. Теперь
мы вошли в лес, заваленный буреломом. Кругом все было окутано дымом. В 50 шагах нельзя было рассмотреть деревьев.
На следующий день, 17 июня,
мы расстались со стариком. Я подарил ему свой охотничий нож, а А.И. Мерзляков — кожаную сумочку. Теперь топоры
нам были уже не нужны. От зверовой фанзы вниз по реке шла тропинка. Чем дальше, тем она становилась лучше. Наконец
мы дошли до того места, где река Синь-Квандагоу сливается с Тудагоу. Эта последняя течет в широтном направлении, под острым углом к Сихотэ-Алиню. Она значительно больше Синь-Квандагоу и по справедливости могла бы присвоить себе название Вай-Фудзина.
Китаец говорил, что если
мы будем идти целый день, то к вечеру
дойдем до земледельческих фанз. Действительно, в сумерки
мы дошли до устья Эрлдагоу (вторая большая падь). Это чрезвычайно порожистая и быстрая река. Она течет с юго-запада к северо-востоку и на пути своем прорезает мощные порфировые пласты. Некоторые из порогов ее имеют вид настоящих водопадов. Окрестные горы слагаются из роговика и кварцита. Отсюда
до моря около 78 км.
К вечеру в этот день
нам удалось
дойти до реки Ното. Истоки ее находятся приблизительно там, где пересекаются 45-я параллель и 135-й меридиан (от Гринвича). Отсюда берут начало река Ваку и все верхние левые притоки Имана.
Вскоре после полудня
мы дошли до знакомой
нам фанзы Иолайзы.
Наконец
мы дошли до цели своего странствования.