Неточные совпадения
И сколько раз
уже наведенные нисходившим с небес смыслом, они и
тут умели отшатнуться и сбиться в сторону, умели среди бела дня попасть вновь в непроходимые захолустья, умели напустить вновь слепой туман друг другу в очи и, влачась вслед за болотными огнями, умели-таки добраться до пропасти, чтобы потом с ужасом спросить друг друга:
где выход,
где дорога?
У подошвы скалы в кустах были привязаны три лошади; мы своих привязали
тут же, а сами по
узкой тропинке взобрались на площадку,
где ожидал нас Грушницкий с драгунским капитаном и другим своим секундантом, которого звали Иваном Игнатьевичем; фамилии его я никогда не слыхал.
Тут где-то,
уже в конце проспекта, он заметил, как-то проезжая недавно мимо, одну гостиницу деревянную, но обширную, и имя ее, сколько ему помнилось, было что-то вроде Адрианополя.
— Пойдемте поскорее, — прошептал ей Свидригайлов. — Я не желаю, чтобы Родион Романыч знал о нашем свидании. Предупреждаю вас, что я с ним сидел
тут недалеко, в трактире,
где он отыскал меня сам, и насилу от него отвязался. Он знает почему-то о моем к вам письме и что-то подозревает.
Уж, конечно, не вы ему открыли? А если не вы, так кто же?
Из театра Степан Аркадьич заехал в Охотный ряд, сам выбрал рыбу и спаржу к обеду и в 12 часов был
уже у Дюссо,
где ему нужно было быть у троих, как на его счастье, стоявших в одной гостинице: у Левина, остановившегося
тут и недавно приехавшего из-за границы, у нового своего начальника, только что поступившего на это высшее место и ревизовавшего Москву, и у зятя Каренина, чтобы его непременно привезти обедать.
Вронский поехал во Французский театр,
где ему действительно нужно было видеть полкового командира, не пропускавшего ни одного представления во Французском театре, с тем чтобы переговорить с ним о своем миротворстве, которое занимало и забавляло его
уже третий день. В деле этом был замешан Петрицкий, которого он любил, и другой, недавно поступивший, славный малый, отличный товарищ, молодой князь Кедров. А главное,
тут были замешаны интересы полка.
Смотришь,
уж он опять
тут, опять где-нибудь около забора под таганчик щепочки украдкой подкладывает.
Оно и точно не годится: пойдут дети, то, се, ну,
где ж
тут горничной присмотреть за барыней, как следует, наблюдать за ее привычками: ей
уж не до того, у ней
уж не то на уме.
— Лютов был, — сказала она, проснувшись и морщась. — Просил тебя прийти в больницу. Там Алина с ума сходит. Боже мой, — как у меня голова болит! И какая все это… дрянь! — вдруг взвизгнула она, топнув ногою. — И еще — ты! Ходишь ночью… Бог знает
где, когда
тут… Ты
уже не студент…
Хотя
тут, наверное, привычка к порядку действует, а
уж где — больше порядка, чем у бога в церкви?
Г-жа Простакова. Подите ж с Богом. (Все отходят.) А я
уж знаю, что делать.
Где гнев,
тут и милость. Старик погневается да простит и за неволю. А мы свое возьмем.
Другой.
Где уж жива! Высоко бросилась-то:
тут обрыв, да, должно быть, на якорь попала, ушиблась, бедная! А точно, ребяты, как живая! Только на виске маленькая ранка, и одна только, как есть одна, капелька крови.
На веранде одного дома сидели две или три девицы и прохаживался высокий, плотный мужчина, с проседью. «Вон и мистер Бен!» — сказал Вандик. Мы поглядели на мистера Бена, а он на нас. Он продолжал ходить, а мы поехали в гостиницу — маленький и дрянной домик с большой, красивой верандой. Я
тут и остался. Вечер был тих. С неба
уже сходил румянец. Кое-где прорезывались звезды.
Мне даже показалось, что
тут подали те же три стакана и две рюмки, которые я будто
уж видал где-то в подобных случаях.
Что за заливцы, уголки, приюты прохлады и лени, образуют узор берегов в проливе! Вон там идет глубоко в холм ущелье, темное, как коридор, лесистое и такое
узкое, что, кажется, ежеминутно грозит раздавить далеко запрятавшуюся туда деревеньку.
Тут маленькая, обстановленная деревьями бухта, сонное затишье,
где всегда темно и прохладно,
где самый сильный ветер чуть-чуть рябит волны; там беспечно отдыхает вытащенная на берег лодка, уткнувшись одним концом в воду, другим в песок.
Кажется, я миновал дурную дорогу и не «хлебных» лошадей. «
Тут уж пойдут натуральные кони и дорога торная, особенно от Киренска к Иркутску», — говорят мне. Натуральные — значит привыкшие, приученные, а не сборные. «
Где староста?» — спросишь, приехав на станцию… «Коней ладит, барин. Эй, ребята! заревите или гаркните (то есть позовите) старосту», — говорят потом.
Петро хотел было спросить… глядь — и нет
уже его. Подошел к трем пригоркам;
где же цветы? Ничего не видать. Дикий бурьян чернел кругом и глушил все своею густотою. Но вот блеснула на небе зарница, и перед ним показалась целая гряда цветов, все чудных, все невиданных;
тут же и простые листья папоротника. Поусомнился Петро и в раздумье стал перед ними, подпершись обеими руками в боки.
У нас в обществе, я помню, еще задолго до суда, с некоторым удивлением спрашивали, особенно дамы: «Неужели такое тонкое, сложное и психологическое дело будет отдано на роковое решение каким-то чиновникам и, наконец, мужикам, и „что-де поймет
тут какой-нибудь такой чиновник, тем более мужик?“ В самом деле, все эти четыре чиновника, попавшие в состав присяжных, были люди мелкие, малочиновные, седые — один только из них был несколько помоложе, — в обществе нашем малоизвестные, прозябавшие на мелком жалованье, имевшие, должно быть, старых жен, которых никуда нельзя показать, и по куче детей, может быть даже босоногих, много-много что развлекавшие свой досуг где-нибудь картишками и
уж, разумеется, никогда не прочитавшие ни одной книги.
Странное дело: казалось бы, что
тут при таком решении, кроме отчаяния, ничего
уже более для него не оставалось; ибо
где взять вдруг такие деньги, да еще такому голышу, как он?
Оченно боятся они Дмитрия Федоровича, так что если бы даже Аграфена Александровна
уже пришла, и они бы с ней заперлись, а Дмитрий Федорович тем временем
где появится близко, так и
тут беспременно обязан я им тотчас о том доложить, постучамши три раза, так что первый-то знак в пять стуков означает: «Аграфена Александровна пришли», а второй знак в три стука — «оченно, дескать, надоть»; так сами по нескольку раз на примере меня учили и разъясняли.
— Приехала домой, — продолжала Маслова,
уже смелее глядя на одного председателя, — отдала хозяйке деньги и легла спать. Только заснула — наша девушка Берта будит меня. «Ступай, твой купец опять приехал». Я не хотела выходить, но мадам велела.
Тут он, — она опять с явным ужасом выговорила это слово: он, — он всё поил наших девушек, потом хотел послать еще за вином, а деньги у него все вышли. Хозяйка ему не поверила. Тогда он меня послал к себе в номер. И сказал,
где деньги и сколько взять. Я и поехала.
—
Уж если вы так добры, купите ему
тут где-нибудь в лавке сами что-нибудь, игрушку какую-нибудь — ведь этому бедному малютке, с тех пор как он родился, никто еще не подарил ничего.
—
Тут, Леня, дела-кружева, а плела их слепая баба,
где уж нам узор разобрать! Вот поймают Иванку на воровстве, — забьют до смерти…
— Ну,
уж извините, я вам голову отдаю на отсечение, что все это правда до последнего слова. А вы слышали, что Василий Назарыч уехал в Сибирь? Да… Достал где-то денег и уехал вместе с Шелеховым. Я заезжала к ним на днях: Марья Степановна совсем убита горем, Верочка плачет… Как хотите — скандал на целый город, разоренье на носу, а
тут еще дочь-невеста на руках.
Пока я плыл по Амуру, у меня было такое чувство, как будто я не в России, а где-то в Патагонии или Техасе; не говоря
уже об оригинальной, не русской природе, мне всё время казалось, что склад нашей русской жизни совершенно чужд коренным амурцам, что Пушкин и Гоголь
тут непонятны и потому не нужны, наша история скучна и мы, приезжие из России, кажемся иностранцами.
На «Байкале» мне рассказывали, что один пассажир, человек
уже пожилой и чиновный, когда пароход остановился на дуйском рейде, долго всматривался в берег и наконец спросил: — Скажите, пожалуйста,
где же
тут на берегу столб, на котором вешают каторжников и потом бросают их в воду?
Из станиц Михей Зотыч повернул прямо на Ключевую,
где уже не был три года. Хорошего и
тут мало было. Народ совсем выбился из всякой силы. Около десяти лет
уже выпадали недороды, но покрывались то степным хлебом, то сибирским. Своих запасов
уже давно не было, и хозяйственное равновесие нарушилось в корне. И
тут пшеничники плохо пахали, не хотели удобрять землю и везли на рынок последнее. Всякий рассчитывал перекрыться урожаем, а земля точно затворилась.
— Безумных приказов от нас, Марко Данилыч, не ждите. Насчет эвтого извольте оставаться спокойны. А куда ехать и
где кататься, это, с вашего позволенья, дело не ваше…
Тут уж мне поперечить никто не моги.
Крючники сходили к воде, становились на колени или ложились ничком на сходнях или на плотах и, зачерпывая горстями воду, мыли мокрые разгоревшиеся лица и руки.
Тут же на берегу, в стороне,
где еще осталось немного трави, расположились они к обеду: положили в круг десяток самых спелых арбузов, черного хлеба и двадцать тараней. Гаврюшка Пуля
уже бежал с полуведерной бутылкой в кабак и пел на ходу солдатский сигнал к обеду...
— Кажный год… Мы ведь преходящие,
где люди,
тут и мы, — ответил Варсонофий. — Вот отсель к Петрову дню в Комаров надо, на Казанску в Шарпан, на Илью пророка в Оленево, на Смоленску в Чернуху, а
тут уж к Макарью на ярмарку.
— Како езжать? — отозвался Патап Максимыч. — Кого сюда леший понесет? Ведь это сам ты видишь, что такое: выехали — еще не брезжилось, а гляди-ка,
уж смеркаться зачинает.
Где мы, куда заехали, сам леший не разберет… Беда, просто беда… Ах, чтобы всех вас прорвало! — ругался Патап Максимыч. — И понесло же меня с тобой:
тут прежде смерти живот положишь!
Чищенина [Место,
где лес вырублен, выкорчеван и сожжен под посев; пашня, расчищенная из-под лесу.] была
тут обширная и сплошь покрыта выколосившимся и налившимся
уже хлебом.
Впрочем, кроме сиденья в кабаках у Никифора и другие дела водились:
где орлянку мечут, он
уж тут как
тут;
где гроши на жеребьевую выпивку кусают да из шапки вынимают, Никифор первый; драка случится, озорство ли какое, безобразие на базаре затеется, первый заводчик непременно Никифор Захарыч.
Льюис жил в пригороде Лондона, в комфортабельном коттедже,
где они с Джордж Элиот принимали каждую неделю в дообеденные часы. Вся тогдашняя свободомыслящая интеллигенция ездила к автору"Адама Бида"и"Мидльмарча", не смущаясь тем, что она не была подлинной мистрисс Льюис. При отце жил и его
уже очень взрослый сын от первого брака — и всегда был
тут во время этих приемов.
Когда мы вернулись в пансион, оба провинившиеся были
уже тут и с тревогой спрашивали,
где Гюгенет и в каком мы его оставили настроении. Француз вернулся к вечернему чаю; глаза у него были веселые, но лицо серьезно. Вечером мы по обыкновению сидели в ряд за длинными столами и, закрыв уши, громко заучивали уроки. Шум при этом стоял невообразимый, а мосье Гюгенет, строгий и деловитый, ходил между столами и наблюдал, чтобы не было шалостей.
— Не общество. Я знаю, что в нашем обществе такой же беспорядок, как и везде; но снаружи формы еще красивы, так что, если жить, чтоб только проходить мимо, то
уж лучше
тут, чем где-нибудь.
Объяснение это последовало при странных и необыкновенных обстоятельствах. Я
уже упоминал, что мы жили в особом флигеле на дворе; эта квартира была помечена тринадцатым номером. Еще не войдя в ворота, я услышал женский голос, спрашивавший у кого-то громко, с нетерпением и раздражением: «
Где квартира номер тринадцать?» Это спрашивала дама,
тут же близ ворот, отворив дверь в мелочную лавочку; но ей там, кажется, ничего не ответили или даже прогнали, и она сходила с крылечка вниз, с надрывом и злобой.
Действительно, Крафт мог засидеться у Дергачева, и тогда
где же мне его ждать? К Дергачеву я не трусил, но идти не хотел, несмотря на то что Ефим тащил меня туда
уже третий раз. И при этом «трусишь» всегда произносил с прескверной улыбкой на мой счет.
Тут была не трусость, объявляю заранее, а если я боялся, то совсем другого. На этот раз пойти решился; это тоже было в двух шагах. Дорогой я спросил Ефима, все ли еще он держит намерение бежать в Америку?
Рассказала потом: „Спрашиваю, говорит, у дворника:
где квартира номер такой-то?“ Дворник, говорит, и поглядел на меня: „А вам чего, говорит, в той квартире надоть?“ Так странно это сказал, так, что
уж тут можно б было спохватиться.
— Что, мол, пожар, что ли?» В окно так-то смотрим, а он глядел, глядел на нас, да разом как крикнет: «Хозяин, говорит, Естифей Ефимыч потонули!» — «Как потонул?
где?» — «К городничему, говорит, за реку чего-то пошли, сказали, что коли Федосья Ивановна, — это я-то, — придет, чтоб его в чуланчике подождали, а
тут, слышим, кричат на берегу: „Обломился, обломился, потонул!“ Побегли — ничего
уж не видно, только дыра во льду и водой сравнялась, а приступить нельзя, весь лед иструх».
— Ну, что еще выдумаете! Что
тут о философии. Говоря о философии-то, я
уж тоже позайму у Николая Степановича гегелевской ереси да гегелевскими словами отвечу вам, что философия невозможна там,
где жизнь поглощена вседневными нуждами. Зри речь ученого мужа Гегеля, произнесенную в Берлине, если не ошибаюсь, осенью тысяча восемьсот двадцать восьмого года. Так, Николай Степанович?
— Все в лавочке есть; а чего нет в лавочке, так
тут же где-нибудь в колбасной есть; а там нет, так в кондитерской; а
уж чего в кондитерской нет, так иди в аглицкий магазин: у французов все есть!
— Да так. Ведь страсть значит, когда чувство, влечение, привязанность или что-нибудь такое — достигло до той степени,
где уж перестает действовать рассудок? Ну что ж
тут благородного? я не понимаю; одно сумасшествие — это не по-человечески. Да и зачем ты берешь одну только сторону медали? я говорю про любовь — ты возьми и другую и увидишь, что любовь не дурная вещь. Вспомни-ка счастливые минуты: ты мне уши прожужжал…
— А
где же и в чем вы
тут находите грех ваш? — спросил отец Василий
уже величавым голосом.
— Кроме
уж моего здоровья, — стала продолжать прежний свой разговор Катрин, —
где я
тут буду жить?.. В нашем городском доме? Но я его скорей желаю отдать внаймы, чем поселиться в нем, потому что он слишком велик для меня, и я должна буду всю мебель и все перевозить опять из Синькова сюда.
— Вы ошибаетесь!.. Это не предрассудок! Тогда какое же это будет дворянское сословие, когда в него может поступить каждый, кто получит крест, а кресты стали давать нынче за деньги… Признаюсь, я не понимаю правительства, которое так поступает!.. Иначе
уж лучше совсем уничтожить дворянское сословие, а то
где же
тут будет какая-нибудь преемственность крови?.. Что же касается до вашего жертвователя, то я не знаю, как на это взглянет дворянство, но сам я лично положу ему налево.
Валерьян был принят в число братьев, но этим и ограничились все его масонские подвиги: обряд посвящения до того показался ему глуп и смешон, что он на другой же день стал рассказывать в разных обществах, как с него снимали не один, а оба сапога, как распарывали брюки, надевали ему на глаза совершенно темные очки, водили его через камни и ямины, пугая, что это горы и пропасти, приставляли к груди его циркуль и шпагу, как потом ввели в самую ложу,
где будто бы ему (
тут уж Ченцов начинал от себя прибавлять), для испытания его покорности, посыпали голову пеплом, плевали даже на голову, заставляли его кланяться в ноги великому мастеру, который при этом, в доказательство своего сверхъестественного могущества, глотал зажженную бумагу.
— Здешний, из Долгинихи, Федор Никитин Чурилин. А Зайцем прозван оттого, что он на всяком месте словно бы из-под куста выпрыгнул.
Где его и не ждешь, а он
тут. Крестьянством не занимается, а только маклерит. Чуть
где прослышит, что в разделку пошло — ему
уж и не сидится. С неделю места есть, как он около нас кружит, да я все молчал. Сам, думаю, придет — ан вот и пришел.
— Да
уж буду милости просить, что не позволите ли мне взять это на себя: в лодке их до самого губернского города сплавлю,
где тут их на телеге трясти — все на воде-то побережнее.
— Ну разумеется, не терять же вещи, — поднял к его лицу фонарь Петр Степанович. — Но ведь вчера все условились, что взаправду принимать не надо. Пусть он укажет только вам точку,
где у него
тут зарыто; потом сами выроем. Я знаю, что это где-то в десяти шагах от какого-то угла этого грота… Но черт возьми, как же вы это забыли, Липутин? Условлено, что вы встретите его один, а
уже потом выйдем мы… Странно, что вы спрашиваете, или вы только так?