Неточные совпадения
Онегин был готов со мною
Увидеть чуждые
страны;
Но скоро были мы судьбою
На долгий срок разведены.
Отец его тогда скончался.
Перед Онегиным собрался
Заимодавцев жадный полк.
У каждого свой ум и толк:
Евгений, тяжбы ненавидя,
Довольный жребием своим,
Наследство предоставил им,
Большой потери
в том не видя
Иль предузнав издалека
Кончину дяди старика.
Он пел любовь, любви послушный,
И песнь его была ясна,
Как мысли девы простодушной,
Как сон младенца, как луна
В пустынях неба безмятежных,
Богиня тайн и вздохов нежных;
Он пел разлуку и печаль,
И нечто, и туманну даль,
И романтические розы;
Он пел те дальные
страны,
Где долго
в лоно тишины
Лились его живые слезы;
Он пел поблеклый жизни цвет
Без малого
в осьмнадцать лет.
Сперва ученый подъезжает
в них необыкновенным подлецом, начинает робко, умеренно, начинает самым смиренным запросом: не оттуда ли? не из того ли угла получила имя такая-то
страна? или: не принадлежит ли этот документ к другому, позднейшему времени? или: не нужно ли под этим народом разуметь вот какой народ?
— А помните наше житье-бытье
в крепости? Славная
страна для охоты!.. Ведь вы были страстный охотник стрелять… А Бэла?..
Он уже очутился тут арендатором и корчмарем; прибрал понемногу всех окружных панов и шляхтичей
в свои руки, высосал понемногу почти все деньги и сильно означил свое жидовское присутствие
в той
стране.
Когда б не от него расти помеха мне,
Я
в год бы сделалось красою сей
стране,
И тенью бы моей покрылась вся долина...
Они знали, что
в восьмидесяти верстах от них была «губерния», то есть губернский город, но редкие езжали туда; потом знали, что подальше, там, Саратов или Нижний; слыхали, что есть Москва и Питер, что за Питером живут французы или немцы, а далее уже начинался для них, как для древних, темный мир, неизвестные
страны, населенные чудовищами, людьми о двух головах, великанами; там следовал мрак — и, наконец, все оканчивалось той рыбой, которая держит на себе землю.
Дождь ли пойдет — какой благотворный летний дождь! Хлынет бойко, обильно, весело запрыгает, точно крупные и жаркие слезы внезапно обрадованного человека; а только перестанет — солнце уже опять с ясной улыбкой любви осматривает и сушит поля и пригорки; и вся
страна опять улыбается счастьем
в ответ солнцу.
—
В самом деле, какие подвиги: садись
в коляску или на корабль, дыши чистым воздухом, смотри на чужие
страны, города, обычаи, на все чудеса… Ах, ты! Ну, скажи, что твои дела, что
в Обломовке?
Сии-то несчастные жертвы знойных берегов Нигера и Сенегала, отринутые своих домов и семейств, преселенные
в неведомые им
страны, под тяжким жезлом благоустройства вздирают обильные нивы Америки, трудов их гнушающейся.
Назовем блаженною
страною, где сто гордых граждан утопают
в роскоши, а тысячи не имеют надежного пропитания, ни собственного от зноя и мраза укрова.
Если приобрел пустыню, то она соделается могилою для твоих сограждан,
в коей они сокрыватися будут; населяя новую пустыню, превратишь
страну обильную
в бесплодную.
Повествование о некотором помещике докажет, что человек корысти ради своей забывает человечество
в подобных ему и что за примером жестокосердия не имеем нужды ходить
в дальние
страны, ни чудес искать за тридевять земель;
в нашем царстве они
в очью совершаются.
Тогда, оставив первобытную свою простоту и природное свое упражнение, земледелие, человек предал живот свой свирепым волнам или, презрев глад и зной пустынный, претекал чрез оные
в недоведомые
страны для снискания богатств и сокровищ.
Ему казалось, что при нормальном развитии богатства
в государстве все эти явления наступают, только когда на земледелие положен уже значительный труд, когда оно стало
в правильные, по крайней мере,
в определенные условия; что богатство
страны должно расти равномерно и
в особенности так, чтобы другие отрасли богатства не опережали земледелия; что сообразно с известным состоянием земледелия должны быть соответствующие ему и пути сообщения, и что при нашем неправильном пользовании землей железные дороги, вызванные не экономическою, но политическою необходимостью, были преждевременны и, вместо содействия земледелию, которого ожидали от них, опередив земледелие и вызвав развитие промышленности и кредита, остановили его, и что потому, так же как одностороннее и преждевременное развитие органа
в животном помешало бы его общему развитию, так для общего развития богатства
в России кредит, пути сообщения, усиление фабричной деятельности, несомненно необходимые
в Европе, где они своевременны, у нас только сделали вред, отстранив главный очередной вопрос устройства земледелия.
Он считал Россию погибшею
страной,
в роде Турции, и правительство России столь дурным, что никогда не позволял себе даже серьезно критиковать действия правительства, и вместе с тем служил и был образцовым дворянским предводителем и
в дорогу всегда надевал с кокардой и с красным околышем фуражку.
«Воспитанная литераторами, публицистами, «критически мыслящая личность» уже сыграла свою роль, перезрела, отжила. Ее мысль все окисляет, покрывая однообразной ржавчиной критицизма. Из фактов совершенно конкретных она делает не прямые выводы, а утопические, как, например, гипотеза социальной, то есть —
в сущности, социалистической революции
в России,
стране полудиких людей, каковы, например, эти «взыскующие града». Но, назвав людей полудикими, он упрекнул себя...
«
В московском шуме человек слышней», — подумал Клим, и ему было приятно, что слова сложились как поговорка. Покачиваясь
в трескучем экипаже лохматого извозчика, он оглядывался, точно человек, возвратившийся на родину из чужой
страны.
— Я тоже видел это, около Томска. Это, Самгин, — замечательно! Как ураган: с громом, с дымом, с воем влетел на станцию поезд, и все вагоны сразу стошнило солдатами. Солдаты —
в судорогах, как отравленные, и — сразу: зарычала, застонала матерщина, задребезжали стекла, все затрещало, заскрипело, — совершенно как
в неприятельскую
страну ворвались!
Рассказывала она почти то же, что и ее племянник. Тон ее рассказов Самгин определил как тон человека, который, побывав
в чужой
стране, оценивает жизнь иностранцев тоже с высоты какой-то голубятни.
Самгин пристально смотрел на ряды лысых, черноволосых, седых голов, сверху головы казались несоразмерно большими сравнительно с туловищами, влепленными
в кресла. Механически думалось, что прадеды и деды этих головастиков сделали «Великую революцию», создали Наполеона. Вспоминалось прочитанное о 30-м, 48-м, 70-м годах
в этой
стране.
Он поехал по Саймскому каналу, побывал
в Котке, Гельсингфорсе, Або и почти месяц приятно плутал «туда-сюда» по удивительной
стране, до этого знакомой ему лишь из гимназического учебника географии да по какой-то книжке, из которой
в памяти уцелела фраза...
«Что меня смутило? — размышлял он. — Почему я не сказал мальчишке того, что должен был сказать? Он, конечно, научен и подослан пораженцами, большевиками. Возможно, что им руководит и чувство личное — месть за его мать. Проводится
в жизнь лозунг Циммервальда: превратить войну с внешним врагом
в гражданскую войну, внутри
страны. Это значит: предать
страну, разрушить ее… Конечно так. Мальчишка, полуребенок — ничтожество. Но дело не
в человеке, а
в слове. Что должен делать я и что могу делать?»
— Довольно! — крикнул, выскочив вперед хора, рыжеватый юноша
в пенсне на остром носу. — Долой безграмотные песни! Из какой далекой
страны собрались мы? Мы все — русские, и мы
в столице нашей русской
страны.
Все понимают, что
страна нуждается
в спокойной, будничной работе
в областях политики и культуры.
— Вы же видите: Дума не
в силах умиротворить
страну. Нам нужна диктатура, надо, чтоб кто-нибудь из великих князей…
— Ужасно много событий
в нашей
стране! — начала она, вздыхая, выкатив синеватые, круглые глаза, и лицо ее от этого сделалось еще более кукольным.
— Во Франции, друг мой,
в Англии.
В Германии, где организованный рабочий класс принимает деятельное участие
в государственной работе. Все это —
страны,
в которых доминирует национальная идея…
— Я — гражданин моей
страны, и все, что творится
в ней…
Слева от Самгина сидел Корнев. Он
в первую же ночь после ареста простучал Климу, что арестовано четверо эсдеков и одиннадцать эсеров, а затем, почти каждую ночь после поверки, с аккуратностью немца сообщал Климу новости с воли. По его сведениям выходило, что вся
страна единодушно и быстро готовится к решительному натиску на самодержавие.
— Плохо мы знаем нашу
страну, отсюда и забеги
в фантастику.
«Очевидно,
страна израсходовала все свои здоровые силы… Партия Милюкова — это все, что оказалось накопленным
в XIX веке и что пытается организовать буржуазию… Вступить
в эту партию? Ограничить себя ее программой, подчиниться руководству дельцов, потерять
в их среде свое лицо…»
— Женщины, говорит, должны принимать участие
в жизни
страны как хозяйки, а не как революционерки. Русские бабы обязаны быть особенно консервативными, потому что
в России мужчина — фантазер, мечтатель.
Он представил себя богатым, живущим где-то
в маленькой уютной
стране, может быть,
в одной из республик Южной Америки или — как доктор Руссель — на островах Гаити. Он знает столько слов чужого языка, сколько необходимо знать их для неизбежного общения с туземцами. Нет надобности говорить обо всем и так много, как это принято
в России. У него обширная библиотека, он выписывает наиболее интересные русские книги и пишет свою книгу.
Он помнил эту команду с детства, когда она раздавалась
в тишине провинциального города уверенно и властно, хотя долетала издали, с поля. Здесь,
в городе, который командует всеми силами огромной
страны, жизнью полутораста миллионов людей, возглас этот звучал раздраженно и безнадежно или уныло и бессильно, как просьба или же точно крик отчаяния.
—
В духе
страны, — авторитетно заметил Клим.
— Единственное, Кирилл Иваныч, спасение наше —
в золоте,
в иностранном золоте! Надобно всыпать
в нашу
страну большие миллиарды франков, марок, фунтов, дабы хозяева золота
в опасный момент встали на защиту его, вот как раз моя мысль!
Именно эта интеллигенция, возглавляемая Павлом Николаевичем Милюковым, человеком исключительной политической прозорливости, задолго до того, как сложиться
в мощную партию конституционалистов-демократов, самозабвенно вела работу культурного воспитания нашей
страны.
— Мы вот первая
страна в Европе по обилию рыбы, а рыбоводство у нас — варварское, промышляем рыбу — хищно, грабительски.
В Астрахань приезжал профессор Гримм, ихтиолог, я его сопровождал по промыслам, так он — слепой, нарочито слепой…
Вообще это газетки группы интеллигентов, которые, хотя и понимают, что
страна безграмотных мужиков нуждается
в реформах, а не
в революции, возможной только как «бунт, безжалостный и беспощадный», каким были все «политические движения русского народа», изображенные Даниилом Мордовцевым и другими народолюбцами, книги которых он читал
в юности, но, понимая, не умеют говорить об этом просто, ясно, убедительно.
— Для нас,
в нашей
стране, это — преждевременно…
— Она будет очень счастлива
в известном, женском смысле понятия о счастье. Будет много любить; потом, когда устанет, полюбит собак, котов, той любовью, как любит меня. Такая сытая, русская. А вот я не чувствую себя русской, я — петербургская. Москва меня обезличивает. Я вообще мало знаю и не понимаю Россию. Мне кажется — это
страна людей, которые не нужны никому и сами себе не нужны. А вот француз, англичанин — они нужны всему миру. И — немец, хотя я не люблю немцев.
— Надобно расширить круг внимания к жизни, — докторально посоветовал Клим Иванович. — Вы, жители многочисленных губерний, уездов, промысловых сел, вы — настоящая Русь… подлинные хозяева ее, вы — сила, вас миллионы. Не миллионеры, не чиновники, а именно вы должны бы править
страной, вы, демократия… Вы должны посылать
в Думу не Ногайцевых, вам самим надобно идти
в нее.
Бывал у дяди Хрисанфа краснолысый, краснолицый профессор, автор программной статьи, написанной им лет десять тому назад;
в статье этой он доказывал, что революция
в России неосуществима, что нужно постепенное слияние всех оппозиционных сил
страны в одну партию реформ, партия эта должна постепенно добиться от царя созыва земского собора.
— Нет, вы подумайте: XIX век мы начали Карамзиным, Пушкиным, Сперанским, а
в XX у нас — Гапон, Азеф, Распутин… Выродок из евреев разрушил сильнейшую и, так сказать, национальную политическую партию
страны, выродок из мужиков, дурак деревенских сказок, разрушает трон…
— Осторожно сказано, — вздохнул Дронов. — А я, брат, что-то не верю
в благополучие. Россия —
страна не-бла-го-по-лу-чная, — произнес он, напомнив тургеневского Пигасова. — Насквозь неблагополучная. И правят
в ней не Романовы, а Карамазовы. Бесы правят. «Закружились бесы разны».
В этом соседстве богатства
страны и бедности каких-то людишек ее как будто был скрыт хвастливый намек...
— Революция с подстрекателями, но без вождей… вы понимаете? Это — анархия. Это — не может дать результатов, желаемых разумными силами
страны. Так же как и восстание одних вождей, — я имею
в виду декабристов, народовольцев.
— Ну да. Ему даже судом пригрозили за какие-то служебные промахи. С банком тоже не вышло: кому-то на ногу или на язык наступил. А — жалко его, умный! Вот, все ко мне ходит душу отводить. Что —
в других
странах отводят душу или — нет?
— Вождей будущих гонят
в рядовые солдаты, — вы понимаете, что это значит? Это значит, что они революционизируют армию. Это значит, что правительство ведет
страну к анархии. Вы — этого хотите?