Мать, в свою очередь, пересказывала моему отцу речи Александры Ивановны, состоявшие в том, что Прасковью Ивановну за богатство все уважают, что даже всякий новый губернатор приезжает с ней знакомиться; что сама Прасковья Ивановна никого не уважает и не любит; что она своими гостями или забавляется, или ругает их в глаза; что она для своего покоя и удовольствия не входит ни в какие хозяйственные дела, ни в свои, ни в крестьянские, а все предоставила своему поверенному Михайлушке, который от крестьян пользуется и наживает большие деньги, а дворню и лакейство до того избаловал, что вот как они и с нами, будущими наследниками, поступили; что Прасковья Ивановна большая странница, терпеть не может попов и монахов, и нищим никому копеечки не подаст; молится богу по капризу, когда ей захочется, — а не захочется, то и середи обедни из церкви уйдет; что священника и причет содержит она очень богато, а никого из них к себе в дом не пускает, кроме попа с крестом, и то в самые большие праздники; что первое ее удовольствие летом — сад, за которым она ходит, как садовник, а зимою любит она петь песни, слушать, как их поют, читать книжки или играть в карты; что Прасковья Ивановна ее, сироту, не любит, никогда не ласкает и денег не дает ни копейки, хотя позволяет выписывать из города или покупать у разносчиков все, что Александре Ивановне вздумается; что сколько ни просили ее посторонние почтенные люди, чтоб она своей внучке-сиротке что-нибудь при жизни назначила, для того чтоб она могла жениха найти, Прасковья Ивановна и слышать не хотела и отвечала, что Багровы родную племянницу не бросят без куска хлеба и что лучше век оставаться
в девках, чем навязать себе на шею мужа, который из денег женился бы на ней, на рябой кукушке, да после и вымещал бы ей за то.
Неточные совпадения
Уездный чиновник пройди мимо — я уже и задумывался: куда он идет, на вечер ли к какому-нибудь своему брату или прямо к себе домой, чтобы, посидевши с полчаса на крыльце, пока не совсем еще сгустились сумерки, сесть за ранний ужин с матушкой, с женой, с сестрой жены и всей семьей, и о чем будет веден разговор у них
в то время, когда дворовая
девка в монистах или мальчик
в толстой куртке принесет уже после супа сальную свечу
в долговечном домашнем подсвечнике.
Из брички вылезла
девка, с платком на голове,
в телогрейке, и хватила обоими кулаками
в ворота так сильно, хоть бы и мужчине (малый
в куртке из пеструшки [Пеструшка — домотканая пестрая ткань.] был уже потом стащен за ноги, ибо спал мертвецки).
Здоровый, свежий, как
девка, детина, третий от руля, запевал звонко один, вырабатывая чистым голосом; пятеро подхватывало, шестеро выносило — и разливалась беспредельная, как Русь, песня; и, заслонивши ухо рукой, как бы терялись сами певцы
в ее беспредельности.
Впрочем, ради дочери прощалось многое отцу, и мир у них держался до тех пор, покуда не приехали гостить к генералу родственницы, графиня Болдырева и княжна Юзякина: одна — вдова, другая — старая
девка, обе фрейлины прежних времен, обе болтуньи, обе сплетницы, не весьма обворожительные любезностью своей, но, однако же, имевшие значительные связи
в Петербурге, и перед которыми генерал немножко даже подличал.
Породистые, стройные
девки, каких трудно было найти
в другом месте, заставляли его по нескольким часам стоять вороной.
В доме и
в соседстве все, от дворовой
девки до дворовой собаки, бежало прочь, его завидя; даже собственную кровать
в спальне изломал он
в куски.
Другое происшествие, недавно случившееся, было следующее: казенные крестьяне сельца Вшивая-спесь, соединившись с таковыми же крестьянами сельца Боровки, Задирайлово-тож, снесли с лица земли будто бы земскую полицию
в лице заседателя, какого-то Дробяжкина, что будто земская полиция, то есть заседатель Дробяжкин, повадился уж чересчур часто ездить
в их деревню, что
в иных случаях стоит повальной горячки, а причина-де та, что земская полиция, имея кое-какие слабости со стороны сердечной, приглядывался на баб и деревенских
девок.
В сенях она опрокинула чайник и свечу, стоявшую на полу. «Экий бес-девка!» — закричал казак, расположившийся на соломе и мечтавший согреться остатками чая.
Девки и молодые ребята становятся
в две шеренги, одна против другой, хлопают
в ладоши и поют.
Это была высокая, неуклюжая, робкая и смиренная
девка, чуть не идиотка, тридцати пяти лет, бывшая
в полном рабстве у сестры своей, работавшая на нее день и ночь, трепетавшая перед ней и терпевшая от нее даже побои.
Раскольников любопытно поглядел на говорившую. Это была рябая
девка, лет тридцати, вся
в синяках, с припухшею верхнею губой. Говорила и осуждала она спокойно и серьезно.
Кроме тех двух пьяных, что попались на лестнице, вслед за ними же вышла еще разом целая ватага, человек
в пять, с одною
девкой и с гармонией.
— Я говорю про этих стриженых
девок, — продолжал словоохотливый Илья Петрович, — я прозвал их сам от себя повивальными бабками и нахожу, что прозвание совершенно удовлетворительно. Хе! хе! Лезут
в академию, учатся анатомии; ну скажите, я вот заболею, ну позову ли я девицу лечить себя? Хе! хе!
Легко ли
в шестьдесят пять лет
Тащиться мне к тебе, племянница?.. — Мученье!
Час битый ехала с Покровки, силы нет;
Ночь — светопреставленье!
От скуки я взяла с собой
Арапку-девку да собачку; —
Вели их накормить, ужо, дружочек мой,
От ужина сошли подачку.
Княгиня, здравствуйте!
Бульба повел сыновей своих
в светлицу, откуда проворно выбежали две красивые девки-прислужницы
в червонных монистах, прибиравшие комнаты.
Я велел скотнице, старому кучеру и двум старым
девкам выбраться оттуда
в избу: долее опасно бы было оставаться».
И жена его сильно занята: она часа три толкует с Аверкой, портным, как из мужниной фуфайки перешить Илюше курточку, сама рисует мелом и наблюдает, чтоб Аверка не украл сукна; потом перейдет
в девичью, задаст каждой
девке, сколько сплести
в день кружев; потом позовет с собой Настасью Ивановну, или Степаниду Агаповну, или другую из своей свиты погулять по саду с практической целью: посмотреть, как наливается яблоко, не упало ли вчерашнее, которое уж созрело; там привить, там подрезать и т. п.
— Что он там один-то будет делать? — говорил он
в лавочке. — Там, слышь, служат господам всё
девки. Где
девке сапоги стащить? И как она станет чулки натягивать на голые ноги барину?..
Праздная дворня сидит у ворот; там слышатся веселые голоса, хохот, балалайка,
девки играют
в горелки; кругом его самого резвятся его малютки, лезут к нему на колени, вешаются ему на шею; за самоваром сидит… царица всего окружающего, его божество… женщина! жена!
— Ты опять «другие»? Смотри! — сказал он, погрозив пальцем. — Другие
в двух, много
в трех комнатах живут: и столовая и гостиная — все тут; а иные и спят тут же; дети рядом; одна
девка на весь дом служит. Сама барыня на рынок ходит! А Ольга Сергеевна пойдет на рынок?
Всю зиму
девки красные
С ним
в риге запиралися,
Откуда пенье слышалось,
А чаще смех и визг.
С согласья матерей,
В селе Крутые Заводи
Божественному пению
Стал
девок обучать...
Выучился чистенько наряжаться, играть
в карты, картами доставать прокормление, говорить обо всем, ничего не мысля, таскаться по
девкам или врать чепуху барыням.
Кто не бывал
в Валдаях, кто не знает валдайских баранок и валдайских разрумяненных
девок?
Всякого проезжающего наглые валдайские и стыд сотрясшие
девки останавливают и стараются возжигать
в путешественнике любострастие, воспользоваться его щедростью на счет своего целомудрия.
Племянник моей барыни, молодец семнадцати лет, сержант гвардии, воспитанный во вкусе московских щегольков, влюбился
в горнишную
девку своей тетушки и, скоро овладев опытною ее горячностию, сделал ее матерью.
В деревне его была крестьянская
девка, недурна собою, сговоренная за молодого крестьянина той же деревни.
Не повторю того, что она говорила, будучи
в оных, мне
в посмеяние, но, возвратясь домой, мне сказали ее приказ, что мне отведен угол
в нижнем этаже с холостыми официантами, где моя постеля, сундук с платьем и бельем уже поставлены; все прочее она оставила
в прежних моих комнатах,
в коих поместила своих
девок.
Сыновья
в свободное время ходили по деревне или
в поле играть и бесчинничать с
девками и бабами, и никакая не избегала их насилия.
Хотиловской ям был уже
в виду, а я еще размышлял о едровской
девке и
в восторге души моей воскликнул громко: — О Анюта!
Нравы валдайские переселилися и
в близлежащий почтовый стан, Зимногорье. Тут для путешественника такая же бывает встреча, как и
в Валдаях. Прежде всего представятся взорам разрумяненные
девки с баранками. Но как молодые мои лета уже прошли, то я поспешно расстался с мазаными валдайскими и зимногорскими сиренами.
Я согласен
в том с вами, чтобы вы обряд и благочиние сохранили и не так легко сдалися, как феатральные
девки.
—
Девка в сие время смотрела на меня, выпяля глаза с удивлением.
—
В неделе-то, барин, шесть дней, а мы шесть раз
в неделю ходим на барщину; да под вечером возим оставшее
в лесу сено на господский двор, коли погода хороша; а бабы и
девки для прогулки ходят по праздникам
в лес по грибы да по ягоды.
В половине прошлого столетия по дворам села Хабаровки бегала
в затрапезном платье босоногая, но веселая, толстая и краснощекая
девка Наташка.
Уж одно, что его жена, его Кити, будет
в одной комнате с
девкой, заставляло его вздрагивать от отвращения и ужаса.
Работавшие
в саду
девки с визгом пробежали под крышу людской.
В тот же день я вернулся домой. Неделю спустя я узнал, что госпожа Лоснякова оставила и Павла и Николая у себя
в услужении, а
девку Татьяну сослала: видно, не понадобилась.
Около господской усадьбы, стоявшей к улице задом, происходило, что обыкновенно происходит около господских усадеб:
девки в полинялых ситцевых платьях шныряли взад и вперед; дворовые люди брели по грязи, останавливались и задумчиво чесали свои спины; привязанная лошадь десятского лениво махала хвостом и, высоко задравши морду, глодала забор; курицы кудахтали; чахоточные индейки беспрестанно перекликивались.
Уже несколько часов бродил я с ружьем по полям и, вероятно, прежде вечера не вернулся бы
в постоялый двор на большой Курской дороге, где ожидала меня моя тройка, если б чрезвычайно мелкий и холодный дождь, который с самого утра, не хуже старой
девки, неугомонно и безжалостно приставал ко мне, не заставил меня наконец искать где-нибудь поблизости хотя временного убежища.
— «Ну, — говорит он, — Петр Петрович, девка-то у вас, мы ведь не
в Швейцарии живем… а на Лампурдоса поменяться лошадкой можно; можно, пожалуй, его и так взять».
Вострая
девка, неча сказать; хорошая
девка, и он, старый,
в ней души не чает:
девка хорошая.
— Как погляжу я, барин, на вас, — начала она снова, — очень вам меня жалко. А вы меня не слишком жалейте, право! Я вам, например, что скажу: я иногда и теперь… Вы ведь помните, какая я была
в свое время веселая? Бой-девка!.. так знаете что? Я и теперь песни пою.
— Ну, конечно, дело известное. Я не вытерпел: «Да помилуйте, матушка, что вы за ахинею порете? Какая тут женитьба? я просто желаю узнать от вас, уступаете вы вашу
девку Матрену или нет?» Старуха заохала. «Ах, он меня обеспокоил! ах, велите ему уйти! ах!..» Родственница к ней подскочила и раскричалась на меня. А старуха все стонет: «Чем это я заслужила?.. Стало быть, я уж
в своем доме не госпожа? ах, ах!» Я схватил шляпу и, как сумасшедший, выбежал вон.
Да не моя
девка, а чужая, — вот
в чем беда.
— Вы что? а вы с этой старой ведьмой, с ключницей, не стакнулись небось? Небось не наушничаете, а? Скажите, не взводите на беззащитную
девку всякую небылицу? Небось не по вашей милости ее из прачек
в судомойки произвели! И бьют-то ее и
в затрапезе держат не по вашей милости?.. Стыдитесь, стыдитесь, старый вы человек! Ведь вас паралич того и гляди разобьет… Богу отвечать придется.
Но Алексей, прождав ее напрасно, мог идти отыскивать
в селе дочь Василья-кузнеца, настоящую Акулину, толстую, рябую
девку, и таким образом догадаться об ее легкомысленной проказе.
— Это самые распутные
девки в городе у нас, — сказал Самгину толстенький, как бы хвастаясь особенностью города.
Пьет да ест Васяга,
девок портит,
Молодым парням — гармоньи дарит,
Стариков — за бороды таскает,
Сам орет на всю калуцку землю:
— Мне — плевать на вас, земные люди.
Я хочу — грешу, хочу — спасаюсь!
Все равно: мне двери
в рай открыты,
Мне Христос приятель закадышный!
— Ну — вас не обманешь! Верно, мне — стыдно, живу я, как скот. Думаете, — не знаю, что голуби — ерунда? И
девки — тоже ерунда. Кроме одной, но она уж наверное — для обмана! Потому что — хороша! И может меня
в руки взять. Жена была тоже хороша и — умная, но — тетка умных не любит…