Неточные совпадения
Но Клим уже не слушал, теперь он был удивлен и неприятно и неприязненно. Он
вспомнил Маргариту, швейку, с круглым, бледным лицом, с густыми тенями в впадинах глубоко посаженных глаз. Глаза у нее неопределенного, желтоватого цвета, взгляд полусонный,
усталый, ей, вероятно, уж под тридцать лет. Она шьет и чинит белье матери, Варавки, его; она работает «по домам».
Варвара никогда не говорила с ним в таком тоне; он был уверен, что она смотрит на него все еще так, как смотрела, будучи девицей. Когда же и почему изменился ее взгляд? Он
вспомнил, что за несколько недель до этого дня жена, проводив гостей,
устало позевнув, спросила...
А в конце концов, черт знает, что в ней есть, —
устало и почти озлобленно подумал он. — Не может быть, чтоб она в полиции… Это я выдумал, желая оттолкнуться от нее. Потому что она сказала мне о взрыве дачи Столыпина и я
вспомнил Любимову…»
Макаров бывал у Лидии часто, но сидел недолго; с нею он говорил ворчливым тоном старшего брата, с Варварой — небрежно и даже порою глумливо, Маракуева и Пояркова называл «хористы», а дядю Хрисанфа — «угодник московский». Все это было приятно Климу, он уже не
вспоминал Макарова на террасе дачи, босым,
усталым и проповедующим наивности.
— Едем же! — настаивал Штольц. — Это ее воля; она не отстанет. Я
устану, а она нет. Это такой огонь, такая жизнь, что даже подчас достается мне. Опять забродит у тебя в душе прошлое.
Вспомнишь парк, сирень и будешь пошевеливаться…
Ужели это то солнце, которое светит у нас? Я
вспомнил косвенные, бледные лучи, потухающие на березах и соснах, остывшие с последним лучом нивы, влажный пар засыпающих полей, бледный след заката на небе, борьбу дремоты с дрожью в сумерки и мертвый сон в ночи
усталого человека — и мне вдруг захотелось туда, в ту милую страну, где… похолоднее.
Едва Верочка разделась и убрала платье, — впрочем, на это ушло много времени, потому что она все задумывалась: сняла браслет и долго сидела с ним в руке, вынула серьгу — и опять забылась, и много времени прошло, пока она
вспомнила, что ведь она страшно
устала, что ведь она даже не могла стоять перед зеркалом, а опустилась в изнеможении на стул, как добрела до своей комнаты, что надобно же поскорее раздеться и лечь, — едва Верочка легла в постель, в комнату вошла Марья Алексевна с подносом, на котором была большая отцовская чашка и лежала целая груда сухарей.
Дальше произошло то, что было настолько трудно и больно
вспоминать, что на половине воспоминаний Коля
уставал и усилием воли возвращал воображение к чему-нибудь другому.
«Справедливо, а — не утешает!» — невольно
вспомнила мать слова Андрея и тяжело вздохнула. Она очень
устала за день, ей хотелось есть. Однотонный влажный шепот больного, наполняя комнату, беспомощно ползал по гладким стенам. Вершины лип за окном были подобны низко опустившимся тучам и удивляли своей печальной чернотой. Все странно замирало в сумрачной неподвижности, в унылом ожидании ночи.
Напрягая зрение, тяжело двигая бровями, она с усилием
вспоминала забытые буквы и, незаметно отдаваясь во власть своих усилий, забылась. Но скоро у нее
устали глаза. Сначала явились слезы утомления, а потом часто закапали слезы грусти.
Отказ этот был, впрочем, очень кстати, потому что мы
вспомнили, что нам предстоит еще поработать над
уставом о благопристойности.
Но когда дядя Марк,
уставая, кончал свою речь и вокруг него, точно галки вокруг колокольни, начинали шуметь все эти люди, — Кожемякин
вспоминал себя, и в грудь ему тихонько, неумолимо и лукаво вторгалось всё более ясное ощущение своей несхожести с этими людьми.
Представлял себе груди её, спелые плоды, призванные питать новую жизнь, и
вспоминал розовые соски Палагиных грудей, жалобно поднятые вверх, точно просившие детских уст. Потом эти чувства темнели, становились тяжелей, он сжимал кулаки, шёл быстрее, обливаясь потом, и ложился где-нибудь у дороги на пыльную траву
усталый, задыхающийся.
Вспомнив, что кто-нибудь из товарищей может придти к нему, он поспешно оделся, вышел из дома, быстро пробежал несколько улиц, сразу
устал и остановился, ожидая вагон конки.
Пётр пугливо смотрел в бескровное, измученное, почти незнакомое лицо жены; её
усталые глаза провалились в чёрные ямы и смотрели оттуда на людей и вещи, как бы
вспоминая давно забытое; медленными движениями языка она облизывала искусанные губы.
Мне пришлось провести на Паньшинском прииске в обществе Бучинского несколько недель, и я с особенным удовольствием
вспоминаю про это время. Для меня представляла глубокий интерес та живая сила, какой держатся все прииски на Урале, т. е. старатели, или, как их перекрестили по новому
уставу, в золотопромышленности, — золотники.
Спутались в
усталой голове сон и явь, понимаю я, что эта встреча — роковой для меня поворот. Стариковы слова о боге, сыне духа народного, беспокоят меня, не могу помириться с ними, не знаю духа иного, кроме живущего во мне. И обыскиваю в памяти моей всех людей, кого знал; ошариваю их,
вспоминая речи их: поговорок много, а мыслями бедно. А с другой стороны вижу тёмную каторгу жизни — неизбывный труд хлеба ради, голодные зимы, безысходную тоску пустых дней и всякое унижение человека, оплевание его души.
Хочешь ли судьею стать, — вздень парик с узлами,
Брани того, кто просит с пустыми руками,
Твердо сердце бедных пусть слезы презирает.
Спи на стуле, когда дьяк выписку читает.
Если ж кто
вспомнит тебе граждански
уставы,
Иль естественный закон, иль народны нравы, —
Плюнь ему в рожу, скажи, что врет околесну,
Налагая на судей ту тягость неспосну.
Он стал объяснять, почему это именно так, возбуждая гомерический хохот своим рассказом. Когда хохотать
устали, Алексей Максимович Симцов
вспомнил, что у него тоже была дочь.
Я
устал, ужасно
устал, и что-то шептало мне на ухо: «Очень приятно. Но все же вы гадина». Почему-то я
вспомнил строку из одного старинного стихотворения, которое когда-то знал в детстве: «Как приятно добрым быть!»
Отец Серапион стал было отгонять их, говоря, что отец Сергий
устал, но он,
вспомнив при том слова евангелия: «Не мешайте им (детям) приходить ко мне» и умилившись на себя при этом воспоминании, сказал, чтобы их пустили.
Да, вот какова его жизнь! А ведь не все умеют так устраивать ее. Полковник испытывал в глубине сердца — под сожалением к бродяге — еще то особенное чувство, которое заставляет человека тем более ценить свой уютный угол, свой очаг, когда он
вспоминает об одиноком и
усталом путнике, пробирающемся во тьме под метелью и ветром безвестной и нерадостной тропой.
Вспомните, сколь великий блистающий полк преподобных здесь пребывал в твердом храненье древних
уставов!..
В
усталом мозгу Володи бродили неясные, бессвязные мысли. И Петербург, и ураган, и катание в парке, и крокодил — все как-то перепуталось. Ему хотелось
вспомнить маленькую квартиру на Офицерской: как-то там поживают?.. Здоровы ли все? — но голова его не слушала, глаза точно сквозь дымку смотрели через полог, и Володя через минуту уже спал крепким сном.
После роскошного завтрака, с обильно лившимся шампанским и, как водится, со спичами, корвет тихо тронулся из залива, и на палубе раздались звуки бального оркестра, расположенного за грот-мачтой. Тотчас же все выбежали наверх, а палуба покрылась парами, которые кружились в вальсе. Володя добросовестно исполнял свой долг и танцевал без
устали то с одной, то с другой, то с третьей и, надо признаться, в этот день ни разу даже не
вспомнил о мисс Клэр, хотя отец ее, доктор, и был на корвете.
Я утешал ее, что стану для нее жить и без
устали работать, но овладевавшее мною при этом смущение еще более усиливалось; я
вспомнил, что я ровно ничего не умею делать и в шестнадцать лет еду к матери не для облегчения ее участи, а скорее для усиления ее забот.
Всё это было похоже на вдохновение уж и потому, что продолжалось недолго. Васильев скоро
устал. Лондонские, гамбургские, варшавские своею массою давили его, как горы давят землю; он робел перед этой массой, терялся;
вспоминал он, что у него нет дара слова, что он труслив и малодушен, что равнодушные люди едва ли захотят слушать и понимать его, студента-юриста третьего курса, человека робкого и ничтожного, что истинное апостольство заключается не в одной только проповеди, но и в делах…
— Ай не у нее? ну, да пусто ей будь, кто их
вспомнит. Смотрите, батюшка мой, чтобы не ошибиться, товар недорогой, а всё денег зря бросать не следует, они дороги; а я, извините,
устал и домой пойду.
Я
вспомнила слова нашего «маэстро»: «Театр должен оздоравливать толпу, их тело и душу, наглядно, на примерах показывать ей лучшие стороны жизни и порицать пороки… Давать бедным,
усталым и измученным людям часы радости, покоя и сладостного отдыха от труда». И при виде этой темной толпы бедно одетых людей в моей душе поднималось и вырастало желание играть для них, и для них только.
Он
вспоминал свои хлопоты, искательства, историю своего проекта военного
устава, который был принят к сведению и о котором старались умолчать единственно потому, что другая работа, очень дурная, была уже сделана и представлена государю;
вспомнил о заседаниях комитета, членом которого был Берг;
вспомнил, как в этих заседаниях старательно и продолжительно обсуживалось всё касающееся формы и процесса заседаний комитета, и как старательно и кратко обходилось всё, что́ касалось сущности дела.
Иван долго бегал
усталыми ногами за шляпой и зонтиком гостя, которые сам гость засунул в самые неподходящие места. Иван надеялся получить на чай, но гость, всегда щедрый и никак не пожалевший бы дать ему рубль, увлеченный разговором, совсем забыл про это и
вспомнил только дорогой, что он ничего не дал лакею. «Ну, нечего делать».