Неточные совпадения
Некто крестьянин Душкин, содержатель распивочной, напротив того самого дома, является в контору и приносит ювелирский футляр с
золотыми серьгами и рассказывает целую повесть: «Прибежал-де ко мне повечеру, третьего дня, примерно в начале девятого, — день и час! вникаешь? — работник красильщик, который и до этого ко мне на дню забегал, Миколай, и принес мне ефту коробку, с
золотыми сережками и с камушками, и просил за них под заклад два рубля, а на мой спрос: где
взял? — объявил, что на панели поднял.
Мать
возьмет голову Илюши, положит к себе на колени и медленно расчесывает ему волосы, любуясь мягкостью их и заставляя любоваться и Настасью Ивановну, и Степаниду Тихоновну, и разговаривает с ними о будущности Илюши, ставит его героем какой-нибудь созданной ею блистательной эпопеи. Те сулят ему
золотые горы.
Пришел дьячок уволенный,
Тощой, как спичка серная,
И лясы распустил,
Что счастие не в пажитях,
Не в соболях, не в
золоте,
Не в дорогих камнях.
«А в чем же?»
— В благодушестве!
Пределы есть владениям
Господ, вельмож, царей земных,
А мудрого владение —
Весь вертоград Христов!
Коль обогреет солнышко
Да пропущу косушечку,
Так вот и счастлив я! —
«А где
возьмешь косушечку?»
— Да вы же дать сулилися…
— Лейба! — подхватил Чертопханов. — Лейба, ты хотя еврей и вера твоя поганая, а душа у тебя лучше иной христианской! Сжалься ты надо мною! Одному мне ехать незачем, один я этого дела не обломаю. Я горячка — а ты голова,
золотая голова! Племя ваше уж такое: без науки все постигло! Ты, может, сомневаешься: откуда, мол, у него деньги? Пойдем ко мне в комнату, я тебе и деньги все покажу.
Возьми их, крест с шеи
возьми — только отдай мне Малек-Аделя, отдай, отдай!
— М-да, — промычал Гогин, поглаживая пальцем
золотые усики. — Видите ли, папахен мой желает
взять Любашу на поруки, она ему приходится племянницей по сестре…
Он
взял репетитора, я подготовился в гимназию и кончил ее с
золотой медалью.
Подошла дама в
золотых очках,
взяла его под руку и молча повела куда-то.
Открыл форточку в окне и, шагая по комнате, с папиросой в зубах, заметил на подзеркальнике
золотые часы Варвары,
взял их, взвесил на ладони. Эти часы подарил ей он. Когда будут прибирать комнату, их могут украсть. Он положил часы в карман своих брюк. Затем, взглянув на отраженное в зеркале озабоченное лицо свое, открыл сумку. В ней оказалась пудреница, перчатки, записная книжка, флакон английской соли, карандаш от мигрени,
золотой браслет, семьдесят три рубля бумажками, целая горсть серебра.
На рассвете, в пятницу, в туманах,
Стрелами по полю полетев,
Смяло войско половцев поганых
И умчало половецких дев.
Захватили
золота без счета,
Груду аксамитов и шелков,
Вымостили топкие болота
Епанчами красными врагов.
А червленый стяг с хоругвью белой,
Чёлку и копье из серебра
Взял в награду Святославич смелый,
Не желая прочего добра.
Конечно, в другом месте тот же англичанин
возьмет сам
золото, да еще и отравит, как в Китае например…
Какова нравственность: за руку нельзя
взять! В
золотой век, особенно в библейские времена и при Гомере, было на этот счет проще!
Он пришел к священнику и говорит: «Хочу дать 1000
золотых бедным, да не знаю, кому дать.
Возьмите деньги и раздайте, кому знаете».
Взяла кручина наших голубков; а тут и слух по селу, что к Коржу повадился ходить какой-то лях, обшитый
золотом, с усами, с саблею, со шпорами, с карманами, бренчавшими, как звонок от мешочка, с которым пономарь наш, Тарас, отправляется каждый день по церкви.
— Чем наградить тебя, парубок? Я знаю, тебе не
золото нужно: ты любишь Ганну; но суровый отец мешает тебе жениться на ней. Он теперь не помешает;
возьми, отдай ему эту записку…
Где ему было
взять такую кучу
золота?
— И верю, что веришь и искренно говоришь. Искренно смотришь и искренно говоришь. А Иван нет. Иван высокомерен… А все-таки я бы с твоим монастырьком покончил.
Взять бы всю эту мистику да разом по всей русской земле и упразднить, чтоб окончательно всех дураков обрезонить. А серебра-то,
золота сколько бы на монетный двор поступило!
Затем с адским и с преступнейшим расчетом устроил так, чтобы подумали на слуг: не побрезгал
взять ее кошелек, отворил ключами, которые вынул из-под подушки, ее комод и захватил из него некоторые вещи, именно так, как бы сделал невежа слуга, то есть ценные бумаги оставил, а
взял одни деньги,
взял несколько
золотых вещей покрупнее, а драгоценнейшими в десять раз, но малыми вещами пренебрег.
На вопрос мой, откуда
взял столько денег, он с точностью ответил, что
взял их сейчас пред тем от вас и что вы ссудили его суммою в три тысячи, чтоб ехать будто бы на
золотые прииски…
Самое же главное действие было то, когда священник,
взяв обеими руками салфетку, равномерно и плавно махал ею над блюдцем и
золотой чашей.
— Позвольте, — всё так же, не глядя в глаза, сказал смотритель и,
взяв длинными сухими белыми пальцами, из которых на указательном было
золотое кольцо, поданную Нехлюдовым бумагу, он медленно прочел ее. — Пожалуйте в контору, — сказал он.
— Да, — припомнила она и достала из кармана портмоне. —
Возьмите у
золотых дел мастера Шмита porte-bouquet. [подставку для букета (фр.).] Я еще на той неделе выбрала подарить Марфеньке в день рождения, — только велела вставить несколько жемчужин, из своих собственных, и вырезать ее имя. Вот деньги.
Выручив рублей полтораста, она тоже пустила их в оборот под залоги, действовала гораздо рискованнее мужа, и несколько раз попадалась на удочку: какой-то плут
взял у нее 5 руб. под залог паспорта, — паспорт вышел краденый, и Марье Алексевне пришлось приложить еще рублей 15, чтобы выпутаться из дела; другой мошенник заложил за 20 рублей
золотые часы, — часы оказались снятыми с убитого, и Марье Алексевне пришлось поплатиться порядком, чтобы выпутаться из дела.
Поликрат и послал своего слугу посмотреть, правда ли, что Оройтес привез столько богатств. Когда слуга приехал смотреть богатства, Оройтес так обманул его: он
взял много лодок и во все наложил камни, а сверх камней до краев заложил
золотом.
А масленник сказал: «Это неправда. Мясник пришел ко мне покупать масло. Когда я налил ему полный кувшин, он просил меня разменять ему
золотой. Я достал деньги и положил их на лавку, а он
взял их и хотел бежать. Я поймал его за руку и привел сюда».
Любовь Андреевна(оторопев).
Возьмите… вот вам… (Ищет в портмоне.) Серебра нет… Все равно, вот вам
золотой…
Он
взял фунт
золота и фунт серебра и свесил их просто на весах, а потом свесил их в воде. Фунт
золота в воде потянул на одну гирьку меньше, чем прежде, а фунт серебра на две гирьки меньше.
— Конечно, поправится, черт их всех
возьми! — крикнул «Моисей», стуча кулаком по столу. — Разве старик чета вот этой дряни… Вон ходят… Ха-ха!.. Дураки!.. Василий Бахарев пальцем поведет только, так у него из всех щелей
золото полезет. Вот только весны дождаться, мы вместе махнем со стариком на прииски и все дело поправим Понял?
Иван Яковлич с улыбкой
взял со стола горсть
золота и проткнул руку к Лепешкину…
Магнату пришлось выбраться из города пешком. Извозчиков не было, и за лошадь с экипажем сейчас не
взяли бы горы
золота. Важно было уже выбраться из линии огня, а куда — все равно. Когда Стабровские уже были за чертой города, произошла встреча с бежавшими в город Галактионом, Мышниковым и Штоффом. Произошел горячий обмен новостей. Пани Стабровская, истощившая последний запас сил, заявила, что дальше не может идти.
Старик шел не торопясь. Он читал вывески, пока не нашел то, что ему нужно. На большом каменном доме он нашел громадную синюю вывеску, гласившую большими
золотыми буквами: «Хлебная торговля Т.С.Луковникова». Это и было ему нужно. В лавке дремал благообразный старый приказчик. Подняв голову, когда вошел странник, он машинально
взял из деревянной чашки на прилавке копеечку и, подавая, сказал...
— Как к нему писать? — молвил в раздумье Николай Александрыч. — Дело неверное. Хорошо, если в добром здоровье найдешь его, а ежели запил? Вот что я сделаю, — вложу в пакет деньги, без письма. Отдай ты его если не самому игумну, так казначею или кто у них делами теперь заправляет. А не отпустят Софронушки, и пакета не отдавай… А войдя к кому доведется — прежде всего
золотой на стол. Вкладу, дескать, извольте принять. Да, опричь того, кадочку меду поставь. С пуд хоть, что ли,
возьми у Прохоровны.
— Ну так, так, Петр Степаныч, — подхватил Патап Максимыч. — А что озорной, так впрямь озорной. Сколько он в скитах у матерей начудил, так и рассказать всего не расскажешь. А голова умная, и точно что доброй души человек. Куролесит, а перейдет время, остепенится, и, ежели
возьмет за себя умную да хорошую жену, чистое
золото выйдет из него.
Возьми, к примеру, Алешку Лохматого — сколько денег он на дом потратил, а все-таки вышло шут его знает что: обои
золотые, ковры персидские, а на окошках, заместо хороших занавесок, пестрядинные повешены.
Умывание, прелесть
золотого и синего южного неба и наивное, отчасти покорное, отчасти недовольное лицо Любки и сознание того, что он все-таки мужчина и что ему, а не ей надо отвечать за кашу, которую он заварил, — все это вместе взбудоражило его нервы и заставило
взять себя в руки. Он отворил дверь и рявкнул во тьму вонючего коридора...
— Уходи, сделай милость! У меня там, у зеркала, в коробочке от шоколада, лежат десять рублей, —
возьми их себе. Мне все равно не нужно. Купи на них маме пудреницу черепаховую в
золотой оправе, а если у тебя есть маленькая сестра, купи ей хорошую куклу. Скажи: на память от одной умершей девки. Ступай, мальчишка!
Женька с утра была кротка и задумчива. Подарила Маньке Беленькой
золотой браслет, медальон на тоненькой цепочке со своей фотографией и серебряный нашейный крестик. Тамару упросила
взять на память два кольца: одно — серебряное раздвижное о трех обручах, в средине сердце, а под ним две руки, которые сжимали одна другую, когда все три части кольца соединялись, а другое — из
золотой тонкой проволоки с альмандином.
— Что ж это он у Макарья лавки не
возьмет себе?.. Вывеску бы повесил — большую,
золотую, размалеванную… Написал бы на ней: «Торговля благодатью Святого Духа, московского купца епископа Софрония».
— Известно что, — отвечал Артемий. — Зачал из
золотой пушки палить да вещбу говорить — бусурманское царство ему и покорилось. Молодцы-есаулы крещеный полон на Русь вывезли, а всякого добра бусурманского столько набрали, что в лодках и положить было некуда: много в воду его пометали. Самого царя бусурманского Стенька Разин на кол посадил, а дочь его, царевну, в полюбовницы
взял. Дошлый казак был, до девок охоч.
— А я вот что, Алексеюшка, думаю, — с расстановкой начал Патап Максимыч. — Поговорить бы тебе с отцом, не отпустит ли он тебя ко мне в годы. Парень ты
золотой, до всякого нашего дела доточный, про токарное дело нечего говорить, вот хоть насчет сортировки и всякого другого распоряженья… Я бы тебя в приказчики
взял. Слыхал, чать, про Савельича покойника? На его бы место тебя.
— Про это что и говорить, — отвечал Пантелей. — Парень —
золото!.. Всем
взял: и умен, и грамотей, и душа добрая… Сам я его полюбил. Вовсе не похож на других парней — худого слова аль пустошних речей от него не услышишь: годами молод, разумом стар… Только все же, сама посуди, возможно ль так приближать его? Парень холостой, а у Патапа Максимыча дочери.
— Тешь свой обычай, смейся, Настасья Патаповна, а я говорю дело, — переминаясь на месте, сказал Алексей. — Без родительского благословения мне тебя
взять не приходится… А как сунусь к нему свататься?.. Ведь от него погибель… Пришел бы я к нему не голышом, а брякнул бы
золотой казной, другие б речи тогда от него услыхал…
Песня нам нравилась, но объяснила мало. Брат прибавил еще, что царь ходит весь в
золоте, ест
золотыми ложками с
золотых тарелок и, главное, «все может». Может придти к нам в комнату,
взять, что захочет, и никто ему ничего не скажет. И этого мало: он может любого человека сделать генералом и любому человеку огрубить саблей голову или приказать, чтобы отрубили, и сейчас огрубят… Потому что царь «имеет право»…
Зверь лесной, чудо морское, и без того их знал; видя его правду, он и записи с него заручной не
взял, а снял с своей руки
золотой перстень и подал его честному купцу.
И вот, по какому-то наитию, однажды и обратился Александров к этому тихонькому, закапанному воском монашку с предложением купить кое-какие монетки. В коллекции не было ни мелких
золотых, ни крупных серебряных денег. Однако монашек, порывшись в медной мелочи,
взял три-четыре штуки, заплатил двугривенный и велел зайти когда-нибудь в другой раз. С того времени они и подружились.
— Чту сто рублей! Не храбритесь, батюшка, и все
возьмут. Я все опишу. Найдутся такие люди, что опишут, какое вы
золото.
Священник
взял ее руку и снял сам гладкое
золотое кольцо.
С присущим ему уменьем он в несколько дней не только успокоил обоих, описав Луганскому в радужных красках его будущность, по получении залоговой суммы из банка, и окончательного расчета с его теткой, и посулив Князеву за его верную службу и проведенный «каторжный», как выражался сам Александр Алексеевич, год, чуть не
золотые горы, но даже успел
взять с Василия Васильевича вексельных бланков на сумму шестьдесят пять тысяч рублей.
Священники-то как ушли, меня в церкви-то они и заперли-с, а у спасителя перед иконой лампадка горела; я пошел — сначала три камешка отковырнул у богородицы, потом сосуды-то взял-с, крест, потом и ризу с Николая угодника,
золотая была,
взял все это на палатцы-то и унес, — гляжу-с, все местные-то иконы и выходят из мест-то своих и по церкви-то идут ко мне.
Впрочем, еще раз она появилась. В руках у нее был сверток — два фунта масла и два десятка яиц. И после страшного боя я ни масла, ни яиц не
взял. И очень этим гордился, вследствие юности. Но впоследствии, когда мне приходилось голодать в революционные годы, не раз вспоминал лампу-«молнию», черные глаза и
золотой кусок масла с вдавлинами от пальцев, с проступившей на нем росой.
Я сидел в третьем ряду кресел. Что-то незнакомое и вместе с тем знакомое было в ней. Она подняла руку, чтобы
взять у соседа афишу. А на ней мой кошелек — перламутровый, на
золотой цепочке! А на груди переливает красным блеском рубиновая брошка — сердце, пронзенное бриллиантовой стрелой…