Неточные совпадения
Размешайте заряд пороху в чарке сивухи,
духом выпейте, и все пройдет — не будет и лихорадки; а на рану, если она не слишком
велика, приложите просто земли, замесивши ее прежде слюною на ладони, то и присохнет рана.
На вече весь течет народ;
Престол чугунный разрушает,
Самсон как древле сотрясает
Исполненный коварств чертог;
Законом строит твердь природы,
Велик,
велик ты,
дух свободы,
Зиждителен, как сам есть бог!
Кроткий отец иеромонах Иосиф, библиотекарь, любимец покойного, стал было возражать некоторым из злословников, что «не везде ведь это и так» и что не догмат же какой в православии сия необходимость нетления телес праведников, а лишь мнение, и что в самых даже православных странах, на Афоне например,
духом тлетворным не столь смущаются, и не нетление телесное считается там главным признаком прославления спасенных, а цвет костей их, когда телеса их полежат уже многие годы в земле и даже истлеют в ней, «и если обрящутся кости желты, как воск, то вот и главнейший знак, что прославил Господь усопшего праведного; если же не желты, а черны обрящутся, то значит не удостоил такого Господь славы, — вот как на Афоне, месте
великом, где издревле нерушимо и в светлейшей чистоте сохраняется православие», — заключил отец Иосиф.
На закате дней своих он убеждается ясно, что лишь советы
великого страшного
духа могли бы хоть сколько-нибудь устроить в сносном порядке малосильных бунтовщиков, «недоделанные пробные существа, созданные в насмешку».
— Страшные словеса ваши! А что,
великий и блаженный отче, — осмеливался все больше и больше монашек, — правда ли, про вас
великая слава идет, даже до отдаленных земель, будто со Святым
Духом беспрерывное общение имеете?
Национализм может быть чистым западничеством, евреизацией России, явлением партикуляристическим по своему
духу, не вмещающим никакой
великой идеи о России, неведующим России, как некоего
великого Востока.
Великий творец всегда индивидуален, никому и ничему не подчинен и в своем индивидуальном творчестве выражает
дух народа; он даже гораздо более выражает
дух своего народа, чем сам народ в своей коллективной жизни.
Такие
великие явления мировой культуры, как греческая трагедия или культурный ренессанс, как германская культура XIX в. или русская литература XIX в., совсем не были порождениями изолированного индивидуума и самоуслаждением творцов, они были явлением свободного творческого
духа.
Нам, русским, необходимо духовное воодушевление на почве осознания
великих исторических задач, борьба за повышение ценности нашего бытия в мире, за наш
дух, а не на почве того сознания, что немцы злодеи и безнравственны, а мы всегда правы и нравственно выше всех.
В христианской истории нет одного избранного народа Божьего, но разные народы в разное время избираются для
великой миссии, для откровений
духа.
Такое направление германского
духа определилось еще в мистике Экхардта, оно есть у Лютера и в протестантизме, и с большой силой обнаруживается и обосновывается в
великом германском идеализме, у Канта и Фихте, и по-другому у Гегеля и Гартмана.
Мы должны сознать, что русский мессианизм не может быть претензией и самоутверждением, он может быть лишь жертвенным горением
духа, лишь
великим духовным порывом к новой жизни для всего мира.
Мистика должна войти в глубь
духа, как то и было у всех
великих мистиков.
Достоевский в легенде о «
Великом Инквизиторе» провозгласил неслыханную свободу
духа, абсолютную религиозную свободу во Христе.
Это не мешает нам ценить
великие явления германского
духа, питаться ими, как и всем
великим в мире.
В России давно уже нарождалось пророческое чувствование того, что настанет час истории, когда она будет призвана для
великих откровений
духа, когда центр мировой духовной жизни будет в ней.
В германском
духе нет безграничности — это в своем роде
великий и глубокий
дух, но ограниченный, отмеренный
дух, в нем нет славянской безмерности и безгранности.
Без
великой ответственности и дерзновения личного
духа не может осуществляться развитие народного
духа.
Но в глубине русского народа есть живой
дух, скрыты
великие возможности.
Пришла в голову Райскому другая царица скорби,
великая русская Марфа, скованная, истерзанная московскими орлами, но сохранившая в тюрьме свое величие и могущество скорби по погибшей славе Новгорода, покорная телом, но не
духом, и умирающая все посадницей, все противницей Москвы и как будто распорядительницей судеб вольного города.
И мужья, преклоняя колена перед этой новой для них красотой, мужественнее несли кару. Обожженные, изможденные трудом и горем, они хранили величие
духа и сияли, среди испытания, нетленной красотой, как
великие статуи, пролежавшие тысячелетия в земле, выходили с язвами времени на теле, но сияющие вечной красотой
великого мастера.
Толпились перед ним, точно живые, тени других
великих страдалиц: русских цариц, менявших по воле мужей свой сан на сан инокинь и хранивших и в келье
дух и силу; других цариц, в роковые минуты стоявших во главе царства и спасавших его…
Космическое природное в евреях, что они имели общим с другими народами, стало оболочкой будущего сверхприродного…» «Израильтяне сравнительно с другими народами были всего менее способны иметь свою собственную историю, менее всего исполнены того мирового
духа, который увлекал другие нации к основанию
великих монархий; они неспособны приобрести себе
великое, всегда пребывающее имя во всемирной истории, но именно по этой причине и были наиболее приспособлены стать носителями божественной (der göttlichen) истории (в противоположность всемирной)» (ib., 148–149).
— О муже-женской природе человека в Загаре находим следующее разъяснение: II, 99Ь: «Все души (neschamoth) исходят из
великого и могучего древа, посаженного близ реки, истекающей из Эдема, тогда как умные
духи (Rouahoth) исходят из другого древа, меньшего, чем первое.
Великие слова, заключающие в себе целый мир новых отношений между людьми, — мир здоровья, мир
духа, мир красоты, мир естественно-нравственный и потому нравственно чистый.
В нужде, в работе, лишенные теплой одежды, а иногда насущного хлеба, они умели выходить, вскормить целую семью львенков; отец передал им неукротимый и гордый
дух свой, веру в себя, тайну
великих несчастий, он воспитал их примером, мать — самоотвержением и горькими слезами.
Были в человеческом мире пророки, апостолы, мученики, герои, были люди мистических созерцаний, были бескорыстно искавшие истину и служившие правде, были творившие подлинную красоту и сами прекрасные, были люди
великого подъема, сильные
духом.
И я видел в истории христианства и христианских церквей постоянное отречение от свободы
духа и принятие соблазнов
Великого Инквизитора во имя благ мира и мирового господства.
Но и это царство очень несовершенной свободы кончается, ее нет уже на Западе, мир все более порабощается
духом Великого Инквизитора.
Но сейчас я остро сознаю, что, в сущности, сочувствую всем
великим бунтам истории — бунту Лютера, бунту разума просвещения против авторитета, бунту «природы» у Руссо, бунту французской революции, бунту идеализма против власти объекта, бунту Маркса против капитализма, бунту Белинского против мирового
духа и мировой гармонии, анархическому бунту Бакунина, бунту Л. Толстого против истории и цивилизации, бунту Ницше против разума и морали, бунту Ибсена против общества, и самое христианство я понимаю как бунт против мира и его закона.
Я увидел, что в самом революционном социализме можно обнаружить
дух Великого Инквизитора.
Отречение от бесконечной свободы
духа было для меня отречением от Христа и от христианства, принятием соблазна
Великого Инквизитора.
Меня связывала со многими представителями русской религиозной мысли начала XX века
великая надежда, что возможно продолжение откровения в христианстве, новое излияние
Духа Святого.
Фашистские движения на Западе подтверждали эту мысль, они стоят под знаком
Великого Инквизитора — отказ от свободы
духа во имя хлеба.
Но в нем было что-то ренессанское, и в этом на него не походит вся
великая русская литература XIX в., совсем не ренессанская по
духу.
Сам
Великий Инквизитор хочет дать миллиону миллионов людей счастье слабосильных младенцев, сняв с них непосильное бремя свободы, лишив их свободы
духа [См. мою книгу «Миросозерцание Достоевского», в основу которой положено истолкование «Легенды о
Великом Инквизиторе».].
Великий Инквизитор принимает три искушения, отвергнутые Христом в пустыне, отрицает свободу
духа и хочет сделать счастливыми миллионы миллионов младенцев.
Зачем заботиться о приобретении познаний, когда наша жизнь и общество в противоборстве со всеми
великими идеями и истинами, когда всякое покушение осуществить какую-нибудь мысль о справедливости, о добре, о пользе общей клеймится и преследуется, как преступление?» «Везде насилия и насилия, стеснения и ограничения, — нигде простора бедному русскому
духу.
И не зная даже имени его, вы смеетесь над формой его, по примеру Вольтерову, над копытами, хвостом и рогами его, вами же изобретенными; ибо нечистый
дух есть
великий и грозный
дух, а не с копытами и с рогами, вами ему изобретенными.
— Хорошенько надо смотреть за ним, с глаз не спускать, — молвил на то Николай Александрыч. — А без Софронушки нельзя обойтись,
велика в нем благодать — на соборах ради его на корабль
дух свят скоро нисходит. Не для словес на святой круг принимаем его, а того ради, что при нем благодать скорее с неба сходит.
— Да, — с тяжелым вздохом молвил Пахом. —
Великой злобой дышат
духи поднебесные, злобные начальники, власти вражие, миродержатели тьмы века сего. Как противустать им в день лютый?.. Как их преодолеть?.. Как против них устоять?..
И через час Пахом на рыженькой кобылке ехал уж возвещать Божьим людям радость
великую — собирались бы они в Луповицы в сионскую горницу, собирались бы со страхом и трепетом поработать в тайне Господу, узреть свет правды его, приять
духа небесного, исповедать веру истинную, проникнуть в тайну сокровенную, поклониться
духом Господу и воспеть
духу и агнцу песню новую.
Прошел
Великий пост, пора бы домой Мокею Данилычу, а его нет как нет. Письма Марко Данилыч в Астрахань пишет и к брату, и к знакомым; ни от кого нет ответа. Пора б веселы́м пирком да за свадебку, да нет одного жениха, а другой без брата не венчается. Мину́л цветной мясоед, настало крапивное заговенье. Петровки подоспели, про Мокея Данилыча ни слуху ни
духу. Пали, наконец, слухи, что ни Мокея, ни смолокуровских приказчиков в Астрахани нет, откупные смолокуровские воды пустуют, остались ловцам не сданные.
А третьего дня уверяли, что ведением своим я достигла всего; Николай Александрыч сказал, что теперь
велик мой
дух на земле и что мне недостает только духовного супружества…
— Преславное видим, пречудное слышим здесь, братцы и сестрицы любезные! — возгласил Николай Александрыч. — Видим
духа пришествие, слышим обетования. Да исполнятся наши надежды скорым исполненьем пророчества! Да сбудется славное,
великое проречение!
— Благодари Бога, — молвила Марья Ивановна. — Это значит,
дух тебя, еще не приведенной в истинную веру, коснулся своей благодатью… Будешь, будешь по времени Богом обладать!..
Велика будешь в Божьем дому — во пресветлом раю.
— Разумеется, они не так совершаются, как браки язычников, — ответила Варенька. — Нет ни предложений, ни сватовства, никаких обрядов. Нет даже выбора. Сам
дух указывает, кому надо соединиться, кому из двух составить одно. Тут тайна
великая!.. Знаю я ее, испытала, но теперь больше того, что сказала, тебе открыть не могу.
— А вам, тетенька, хочется, видно, поговорить, как от господ плюхи с благодарностью следует принимать? — огрызался Ванька-Каин, — так, по-моему, этим добром и без того все здесь по горло сыты! Девушки-красавицы! — обращался он к слушательницам, — расскажу я вам лучше, как я однова ездил на Моховую, слушать музыку
духовую… — И рассказывал. И, к
великому огорчению Аннушки, рассказ его не только не мутил девушек, но доставлял им видимое наслаждение.
— Худых дел у меня не затеяно, — отвечал Алексей, — а тайных дум, тайных страхов довольно… Что тебе поведаю, — продолжал он, становясь перед Пантелеем, — никто доселе не знает. Не говаривал я про свои тайные страхи ни попу на
духу, ни отцу с матерью, ни другу, ни брату, ни родной сестре… Тебе все скажу… Как на ладонке раскрою… Разговори ты меня, Пантелей Прохорыч, научи меня, пособи горю
великому. Ты много на свете живешь, много видал, еще больше того от людей слыхал… Исцели мою скорбь душевную.