— Не гневайтесь на мое увлечение, м-р Вандергуд. Я так люблю историю нашего великого города, что не мог отказать себе в удовольствии… Разве то, что вы видите теперь, есть Рим? Рима нет, м-р Вандергуд. Когда-то это было Вечным городом, а теперь это лишь большой город, и чем он больше, тем он дальше от вечности. Где тот
великий Дух, который осенял его?
Неточные совпадения
Боюсь, что я ненавижу его. Если я не испытывал еще любви, то я не знаю и ненависти, и так странно будет, если ненависть я должен буду начать с отца Марии!.. В каком тумане мы живем, человече! Вот я произнес имя Марии, вот
духа моего коснулся ее ясный взор, и уже погасла и ненависть к Магнусу (или я выдумал ее?), и уже погас страх перед человеком и жизнью (или я выдумал и это?), и
великая радость,
великий покой нисходят на мою душу.
Он представлен с раскинутым воротником рубашки; живописец чудно схватил богатые каштановые волосы, отрочески неустоявшуюся красоту его неправильных черт и несколько смуглый колорит; на холсте виднелась задумчивость, предваряющая сильную мысль; безотчетная грусть и чрезвычайная кротость просвечивали из серых больших глаз, намекая на будущий рост
великого духа; таким он и вырос.
Народится ли вновь на святой Руси // Та живая душа, тот
великий дух, // Чтоб от моря до моря, по всем степям, // Вдоль широкой реки, в глубине лесной // По проселкам, по селам, по всем городам // Пронеслась эта песня, как божий гром, // И чтоб вся-то Русь православная, // Откликаючись, встрепенулася!
Неточные совпадения
Размешайте заряд пороху в чарке сивухи,
духом выпейте, и все пройдет — не будет и лихорадки; а на рану, если она не слишком
велика, приложите просто земли, замесивши ее прежде слюною на ладони, то и присохнет рана.
На вече весь течет народ; // Престол чугунный разрушает, // Самсон как древле сотрясает // Исполненный коварств чертог; // Законом строит твердь природы, //
Велик,
велик ты,
дух свободы, // Зиждителен, как сам есть бог!
Кроткий отец иеромонах Иосиф, библиотекарь, любимец покойного, стал было возражать некоторым из злословников, что «не везде ведь это и так» и что не догмат же какой в православии сия необходимость нетления телес праведников, а лишь мнение, и что в самых даже православных странах, на Афоне например,
духом тлетворным не столь смущаются, и не нетление телесное считается там главным признаком прославления спасенных, а цвет костей их, когда телеса их полежат уже многие годы в земле и даже истлеют в ней, «и если обрящутся кости желты, как воск, то вот и главнейший знак, что прославил Господь усопшего праведного; если же не желты, а черны обрящутся, то значит не удостоил такого Господь славы, — вот как на Афоне, месте
великом, где издревле нерушимо и в светлейшей чистоте сохраняется православие», — заключил отец Иосиф.
На закате дней своих он убеждается ясно, что лишь советы
великого страшного
духа могли бы хоть сколько-нибудь устроить в сносном порядке малосильных бунтовщиков, «недоделанные пробные существа, созданные в насмешку».
— Страшные словеса ваши! А что,
великий и блаженный отче, — осмеливался все больше и больше монашек, — правда ли, про вас
великая слава идет, даже до отдаленных земель, будто со Святым
Духом беспрерывное общение имеете?