Неточные совпадения
— Великий господин, ясновельможный пан! я знал и
брата вашего,
покойного Дороша! Был воин на украшение всему рыцарству. Я ему восемьсот цехинов дал, когда нужно было выкупиться из плена у турка.
Когда
брат Натальи Савишны явился для получения наследства и всего имущества
покойной оказалось на двадцать пять рублей ассигнациями, он не хотел верить этому и говорил, что не может быть, чтобы старуха, которая шестьдесят лет жила в богатом доме, все на руках имела, весь свой век жила скупо и над всякой тряпкой тряслась, чтобы она ничего не оставила. Но это действительно было так.
Алексей Александрович рос сиротой. Их было два
брата. Отца они не помнили, мать умерла, когда Алексею Александровичу было десять лет. Состояние было маленькое. Дядя Каренин, важный чиновник и когда-то любимец
покойного императора, воспитал их.
Лет восемь тому назад проживал у Татьяны Борисовны мальчик лет двенадцати, круглый сирота, сын ее
покойного брата, Андрюша.
— Мама, окрести его, благослови его, поцелуй его, — прокричала ей Ниночка. Но та, как автомат, все дергалась своею головой и безмолвно, с искривленным от жгучего горя лицом, вдруг стала бить себя кулаком в грудь. Гроб понесли дальше. Ниночка в последний раз прильнула губами к устам
покойного брата, когда проносили мимо нее. Алеша, выходя из дому, обратился было к квартирной хозяйке с просьбой присмотреть за оставшимися, но та и договорить не дала...
Гроб же вознамерились оставить в келье (в первой большой комнате, в той самой, в которой
покойный старец принимал
братию и мирских) на весь день.
Жили мы тогда одни с
покойным братом.
Княгиня подозвала ее и представила моему отцу. Всегда холодный и неприветливый, он равнодушно потрепал ее по плечу, заметил, что
покойный брат сам не знал, что делал, побранил Химика и стал говорить о другом.
— Этим образом благословил меня пред своей кончиной наш родитель, поручая мне и
покойному брату Петру печься об вас и быть вашим отцом в замену его… если б
покойный родитель наш знал ваше поведение против старшего
брата…
— Даром деньги на франкировку письма истратили. Гм… по крайней мере простодушны и искренны, а сие похвально! Гм… генерала же Епанчина знаем-с, собственно потому, что человек общеизвестный; да и
покойного господина Павлищева, который вас в Швейцарии содержал, тоже знавали-с, если только это был Николай Андреевич Павлищев, потому что их два двоюродные
брата. Другой доселе в Крыму, а Николай Андреевич, покойник, был человек почтенный и при связях, и четыре тысячи душ в свое время имели-с…
— Вот эти все здесь картины, — сказал он, — всё за рубль, да за два на аукционах куплены батюшкой
покойным, он любил. Их один знающий человек все здесь пересмотрел; дрянь, говорит, а вот эта — вот картина, над дверью, тоже за два целковых купленная, говорит, не дрянь. Еще родителю за нее один выискался, что триста пятьдесят рублей давал, а Савельев Иван Дмитрич, из купцов, охотник большой, так тот до четырехсот доходил, а на прошлой неделе
брату Семену Семенычу уж и пятьсот предложил. Я за собой оставил.
Не мало времени разъезжал он, был в городе, где жил
покойный брат его, и теперь встретил его Герасим Силыч Чубалов.
— И свидетели были, и все-таки завещания нет! Было завещание, да
покойный брат сам его уничтожил, вот тебе и сказ! — пояснил «братец».
Но местный говор удержался в нем сильнее, чем в других костромских из образованного класса, например в его младшем сверстнике,
покойном Максимове, в его ближайшем земляке Алексее Потехине и его
братьях.
У
братьев Бакст собирались часто. Там еще раньше я встречался с
покойным В.Ковалевским, когда он носил еще форму правоведа. Он поражал, сравнительно со студентами, своей любознательностью, легкостью усвоения всех наук, изумительной памятью, бойкостью диалектики (при детском голосе) и необычайной склонностью участвовать во всяком движении. Он и тогда уже начал какое-то издательское дело, переводил целые учебники.
«Правду писал
покойный брат Степан Михайлович: Сережа похож на дядю Григорья Петровича, девочка какая-то замухрышка, а маленький сынок какой-то чернушка».
Тут кстати Адуев вспомнил, как, семнадцать лет назад,
покойный брат и та же Анна Павловна отправляли его самого. Они, конечно, не могли ничего сделать для него в Петербурге, он сам нашел себе дорогу… но он вспомнил ее слезы при прощанье, ее благословения, как матери, ее ласки, ее пироги и, наконец, ее последние слова: «Вот, когда вырастет Сашенька — тогда еще трехлетний ребенок, — может быть, и вы, братец, приласкаете его…» Тут Петр Иваныч встал и скорыми шагами пошел в переднюю…
— Мать твоя правду пишет, — сказал он, — ты живой портрет
покойного брата: я бы узнал тебя на улице. Но ты лучше его. Ну, я без церемонии буду продолжать бриться, а ты садись вот сюда — напротив, чтобы я мог видеть тебя, и давай беседовать.
— Он меня не посылал и посылать не мог. Я сам предложил исполнить эти поручения, а поездку предпринял, во первых, желая проехаться, а во-вторых, исполняя желание
покойного князя, познакомиться с его больным
братом, ныне тоже
покойным, и племянницей.
Она была родной сестрой
покойных князей Александра и Дмитрия Павловичей и следовательно родной теткой
покойных же княжен Маргариты и Лидии Дмитриевны и благополучно здравствующего князя Владимира Александровича Шестова. Но так как графиня давно уже прекратила всякие не только родственные, но даже отношения простого знакомства с своими
братьями, то племянники и племянницы не только никогда не видали ее, но даже едва ли подозревали существование своей близкой родственницы.
Шатов не счел нужным скрывать ни от кого, что он состоит ее женихом, и многим даже передал обстановку их печального обручения, и то, что
покойный князь, за день до его смерти, уведомил своего
брата письмом о предстоящей свадьбе и что Лидия Дмитриевна тоже написала об этом в письме дяде и сестре.
— Род князей Шестовых окончился со смертью моего
покойного батюшки, — сурово поглядела она не него, — мои
братья Дмитрий и Александр были князьями только бумагам, первый женился на какой-то польской жидовке, прижил с ней двух дочерей, из которых младшая умерла чуть не накануне своей свадьбы с каким-то докторишкой, а старшая сослана в каторжную работу за отравление
брата Александра и его третьей жены. Достойная племянница достойных этой смерти дяди и теки.
Оба офицера с трубками в зубах полулежали в
покойных креслах. Зарудин был в персидском архалуке, сюртук Кудрина был расстегнут. Последний с жаром объяснял Николаю Павловичу сущность масонства. Кроме того, что это было любимой темой разговора, коньком Кудрина, он видел, что друг и
брат по духу недостаточно тверд в вере, недостаточно предан великому учению, не всецело отдался этой высочайшей деятельности на земле, как называл Андрей Павлович деятельность масонских лож.
Но государь Николай Павлович, как мы знаем, ценил заслуги помощника своего
покойного венценосного
брата и далеко не имел желания отпустить его на отдых.
Когда в совете собралось требуемое число членов, князь Голицын изложил со всеми подробностями, что произошло четыре года тому назад между
покойным императором и
братом Константином, когда этот последний отказался от всех своих прав на российский престол в пользу великого князя Николая.
— Присягая
покойному государю, — отвечал Гагарин, — мы присягали вместе и тому наследнику, который назначен будет. Теперь мы не имеем ввиду никакого акта, которым он назначал себе наследника: следовательно, долг наш — обратиться к коренному закону 1797 года, а по этому закону, при беспотомственной кончине императора, престол переходит к старшему после него
брату.
— Ваше высочество — сказал граф Литте, один из влиятельнейших членов совета, — те, которые еще не дали присяги вашему
брату Константину, уверены, что сообразуются с волею
покойного императора, признавая вас своим государем. Вам одному они могут повиноваться. Итак, если ваше решение непоколебимо, то оно есть приказание, которому мы должны подчиниться. Ведите же нас сами к присяге и мы будем повиноваться.
Злобным взглядом проводила издали Бахметьева графиню Наталью Федоровну Аракчееву и ее мать Дарью Алексеевну Хомутову, садившихся в экипаж после погребения Мавры Сергеевны, но ни за обедней, ни после нее не подошедших к искусно притворившейся убитой горем дочери
покойной, во все время похорон поддерживаемой ее троюродным
братом.
— Вы убили своих начальников, Богом и мною над вами поставленных, то все равно, что вы подняли руку на меня. Удары, которые вы им наносили, — государь указал на свою грудь, — вы нанесли мне. Я поставил их начальниками над вами, а меня поставил Бог. Я отвечаю за вас Богу, а они отвечают мне! Хорошо вы чувствовали благодарность за попечения и милости
покойного брата моего. Но, по крайней мере, имеете ли вы в совести вашей полное раскаяние в совершенном вами преступлении?
А дяденька сколько раз их об этом просили, как
брат, почитая память
покойной ихней сестры, однако родитель не согласились ихней просьбы уважить, потому что именно хотели они меня своею рукой загубить, да и дяденьке Павлу Иванычу прямо так и сказали, что, мол, я ее из своих рук до смерти доведу…
Лидочка горячо любила отца и скоро подружилась с теткой. Когда пришла роковая весть, у обеих сердца застыли. Лидочка испугалась, убежала и спряталась в палисаднике. Прасковью Гавриловну придавила мысль, что рушилось все, что защищало их и указывало на какой-нибудь просвет в будущем. Она с ужасом глядела на Лидочку. Ей представился, рядом с гробом
покойного брата, ее собственный гроб, а за этими двумя гробами зияла бездна одиночества и беспомощности, которые должны были поглотить Лидочку.
— Графа Сигизмунда Владиславовича Стоцкого, — продолжал он после некоторой паузы. — Я упросил Савина позволить мне переснять этот портрет под предлогом, что он очень похож на моего
покойного брата, который не снимался при жизни, и получил разрешение. Хочешь, я покажу тебе его?
— Не мог быть и другой, так как он был последний в роде. У меня есть его портрет. Кирхоф уверял меня, что он похож на его
покойного брата, и даже в Париже переснял для себя.
Когда графине Клавдии или «Клодине», как звала ее графиня Анна Ивановна, было тринадцать лет, в доме ее матери появилась княжна Зина, десятилетняя девочка, дочь
покойного младшего
брата графини, князя Сергея Несвицкого, умершего молодым вдовцом.
— А то кто же? Конечно, я! — весело отвечал старик, видимо любуясь своим племянником, очень походившим на
покойного любимого
брата адмирала. — Третьего дня встретился с управляющим морским министерством, узнал, что «Коршун» идет в дальний вояж [Моряки старого времени называли кругосветное путешествие дальним вояжем.], и попросил… Хоть и не люблю я за родных просить, а за тебя попросил… Да… Спасибо министру, уважил просьбу. И ты, конечно, рад, Володя?
Естественно, она отуманила меня, я целый день толковал
брату и приехавшему племяннику Малиновскому о нашем
покойном друге — эта беседа успокоивала несколько.
Не нужно вам повторять, что мы здесь читаем все, что можно иметь о современных событиях, участвуя сердечно во всем, что вас волнует. Почта это время опаздывает, и нетерпение возрастает. Когда узнал о смерти Корнилова, подумал об его
брате и об Николае, товарище
покойного. Совершенно согласен с нашим философом, что при такой смерти можно только скорбеть об оставшихся.
Весь «высший свет» выражал свое участие бедному молодому человеку, и в великосветских гостиных, наряду с выражением этого участия, с восторгом говорили о возобновившейся дружбе между больным князем и бывшим его соперником — тоже искателем руки
покойной княжны Полторацкой — графом Свиридовым, с нежной заботливостью родного
брата теперь ухаживавшим за больным.
Эта «молодая графиня Разумовская», титулованная так и в камер-фурьерских журналах, была родная племянница Алексея и Кирилла Разумовских, дочь их
покойного брата Данилы, Авдотья Даниловна, фрейлина императрицы.
Новый император отправился на свою половину. Императрица Екатерина Алексеевна осталась при
покойной императрице. У изголовья умирающей государыни находились также оба
брата Разумовские и Иван Иванович Шувалов, любившие императрицу всем своим преданным простым сердцем. Слезы обоих
братьев Разумовских были слезами искренними, и скорбь их была вполне сердечная.
Покойная государыня, возведшая их из ничтожества наверх почестей, была к ним неизменно добра.
— Дворецким служил при
покойном князе, здесь поблизости именье у его сиятельства было,
брату двоюродному он подарил перед женитьбой, а его, Никиту, да жену его Ульяну сюда перевести приказал, в дворню нашу, значит, только тот сгрубил ему еще до перевода, и князь его на конюшне отодрал, он после этого и сгинул.
Ему припомнились слова, некогда давно сказанные ему
покойною боярыней Марфой Плодомасовой: «А ты разве не одинок? Что же в том, что у тебя есть жена добрая и тебя любит, а все же чем ты болеешь, ей того не понять. И так всяк, кто подальше
брата видит, будет одинок промеж своих».
— Кушайте, батюшка! — убеждал он отца благочинного, — все это запасы
покойного братца! любил покойник покушать! И сам хорошо кушал, а еще больше других любил угостить! Ах,
брат,
брат! оставил ты нас! Нехороший ты,
брат, недобрый!
Дело в том, что
брат Анны Петровны, Осип Петрович, по завещанию своего
покойного отца, обладатель большого состояния, тяготился своим бесфамильным положением и высказал это по дружбе Каверину, когда еще тот не помышлял о женитьбе на его сестре.
Он знал, что не забыт старухой в ее завещании, и ежедневно час или два проводил около больной, но при всем этом он соображал, что ей надо найти преемницу. Такой преемницей, и самой подходящей, по мнению графа, была княжна Баратова. Он втерся в ее доверие под видом помощи в устройстве дел ее
покойного брата.
Не то произошло в великолепных палатах
покойного князя Баратова. Смерть
брата окончательно перевернула весь внутренний мир княжны Александры Яковлевны. Сознание пассивного, молчаливого участия в этой смерти — результат преступления — тяжелым гнетом легло ей на душу. Какого преступления — она не знала, но что это было преступление, для нее было несомненно.
Все, конечно, поняли это в смысле глубокой скорби о
брате и тех тяжелых воспоминаний, которыми были полны для любящей сестры комнаты
покойного. Истинную причину этого знали только граф Довудский и пан Кржижановский.
Она не заметила изменения в лице княжны Баратовой, когда та услыхала то страшное обвинение, которое сделала
покойная Капочка на Кржижановского, да если бы и заметила, она могла приписать его тяжелым воспоминаниям об умершем
брате, в сороковой день смерти которого случилась внезапная смерть Капитолины Андреевны, объяснившей в той же своей предсмертной исповеди, что она любила князя.
— Прощай,
брат!.. Пожалуйста! прошу тебя, ты ко мне не приходи!
Покойной тебе ночи, а я пойду екатеринославскую корреспонденцию разбирать. Там,
брат, нынче сурки все поля изрыли — вон оно куда пошло!
Ко времени, о котором я говорю, в детской прибавилось еще две кроватки: сестры Любиньки и
брата Васи. Назвав меня по своему имени Афанасием, отец назвал и второго за
покойным Васею сына тем же именем, в угоду старому холостяку, родному дяде своему Василию Петровичу Шеншину.