Неточные совпадения
Он также есть существо свободное и рабье, склонное к жертве и
любви и к эгоизму, высокое и низкое, несущее в себе образ
Божий и образ мира, природного и социального.
Но завистливый себялюбец не мог понять безмерности
любви — смирения Божия, самоуничижения Божия из
любви к твари, как не умел оценить и благородства человеческого духа, в котором бессмертной красой сиял образ
Божий.
Вторая же ее измена состояла в отпадении от
любви Божьей и родившемся от него неверии, которое, конечно, немедленно стало искать в свою пользу «аргументов».
Две бездны в душе человека: глухое ничто, адское подполье, и
Божье небо, запечатлевшее образ Господен. Ведома ему боль бессилия, бездарности: стыдясь нищеты своей, брезгливо изнемогает он в завистливом и душном подполье. Но
любовь спасающая дает крылья гениальности, она научает стать бедняком
Божьим, забыть свое я, зато постигнуть безмерную одаренность травки, воробья, каждого творения Божия. Она научает всему радоваться как дитя, благодарить как сын.
Уже тем, что Ева услышала вопрос змея и на него ответила, она засвидетельствовала, что находится, по крайней мере, в тот момент вне
любви Божьей и Бог для нее есть лишь чуждый повелитель, «хозяин», которого она пыталась в меру своего уменья защитить и оправдать в его образе действий.
Он извращает при этом и самое существо
Божье, — любовь-смирение, самоотвержение ради твари (которому он, впрочем, и не мог верить, ибо, ослепленный гордостью своей, его вовсе не понимал).
Но она допускается в него по неизреченному снисхождению
любви Божьей, и благодаря тому она открывает тайны Божества и Его глубины и радуется, «играет» этими дарами пред лицом Божиим.
Отвлеченный гнозис есть функция ego, между тем как
Божья заповедь повелевала преодолеть этот эгоцентризм в
любви супружеской, космической, божественной.
Я очень ценил и ценю многие мотивы русской религиозной мысли: преодоление судебного понимания христианства, истолкование христианства как религии Богочеловечества, как религии свободы,
любви, милосердия и особой человечности, более, чем в западной мысли выраженное эсхатологическое сознание, чуждость инфернальной идее предопределения, искание всеобщего спасения, искание Царства
Божьего и правды Его.
Соловьева, в противоположность его персоналистическому учению о
любви, был силен эрос платонический, который направлен на вечную женственность
Божью, а не на конкретную женщину.
Бог присутствует не в имени
Божьем, не в магическом действии, не в силе этого мира, а во всяческой правде, в истине, красоте,
любви, свободе, героическом акте.
Со страхом и с верой, с надеждой и с
любовью слушай, непорочная дева, мое пречистое слово живое: в тайну проникай, знамя
Божье поднимай, душу духу отдавай!
— Не пойдут, — отвечала Варвара Петровна. — Матери у нее нет, только отец. Сама-то я его не знаю, а сестрица Марьюшка довольно знает — прежде он был ихним алымовским крепостным. Старовер. Да это бы ничего — мало ль староверов на праведном пути пребывает, — человек-от не такой, чтобы к
Божьим людям подходил. Ему Бог — карман, вера в наживе. Стропотен и к тому же и лют. Страхом и бичом подвластными правит. И ни к кому, опричь дочери,
любви нет у него.
Ей вдруг сделалось ясно, что, отказавшись, ради эфемерного чувства
любви, от воли, она в то же время предала
божий образ и навлекла на себя «
божью клятву», которая не перестанет тяготеть над нею не только в этой, но и в будущей жизни, ежели она каким-нибудь чудом не «выкупится».
— Ангел
Божий — вот она какова, тетушка, — с глубоким чувством
любви порывисто молвила Таня.
Та святая
любовь ангелом
Божьим из рая приносится, и, глядя на нее, радуются блаженные жители неба…
Оправдание творчества и есть оправдание истории, оправдание культуры, оправдание воинственной правды общественной и
любви личной, познания и поэзии, оправдание наших великих людей, наших творцов, для которых должно быть найдено место в Царстве
Божьем.
Религия Христа есть завет
любви, а не жертвы, религия Спасителя — Сына
Божьего, а не спасителей-человеков.
Нужно свободное избрание, подвиг
любви, чтоб увидеть в рабьем и униженном образе Христа царственную мощь Сына
Божьего, Единосущного Отцу.
Логос — Сын
Божий есть предвечный носитель соединенности Творца с творением,
любви, соединяющей Божество с человечеством...
— Ну так воля твоя, — он решит в его пользу. Граф, говорят, в пятнадцати шагах пулю в пулю так и сажает, а для тебя, как нарочно, и промахнется! Положим даже, что суд
божий и попустил бы такую неловкость и несправедливость: ты бы как-нибудь ненарочно и убил его — что ж толку? разве ты этим воротил бы
любовь красавицы? Нет, она бы тебя возненавидела, да притом тебя бы отдали в солдаты… А главное, ты бы на другой же день стал рвать на себе волосы с отчаяния и тотчас охладел бы к своей возлюбленной…
Царство
Божье не знает отношений властвования, оно знает лишь отношения
любви.
Священна, таинственна, мистична лишь
любовь, онтологическая
любовь, единственная и вечная, ведущая в Царство
Божье.
Божий суд и есть лишь страшный свет, брошенный на тьму,
любовь, обращенная на злобу и ненависть.
Даже
любовь к ближнему, к человеку, несущему в себе образ и подобие
Божье, понималась исключительно как путь самоспасения, как аскетическое упражнение в добродетели.
Но нельзя жертвовать
любовью к ближнему, к живому существу, к
Божьему творению во имя совершенно отвлеченных идей справедливости, красоты, истины, человечества и пр.
Но созерцание Бога, который есть
любовь, есть творческий ответ на призыв
Божий.
Вне же Царства
Божьего, царства благодати, свободы и
любви, абсолютное добро, не допускающее существования зла, есть всегда тирания, царство великого инквизитора и антихриста.
Любовь есть
любовь к образу
Божьему в человеке, но во всяком человеке есть образ
Божий, в самом падшем и греховном.
Любовь есть разделение жизни в Боге, в благодатной помощи
Божьей.
Между тем как есть должная, Богом назначенная
любовь человека к себе как
Божьей твари,
любовь в себе к образу и подобию
Божьему.
Спасение от вечной гибели совсем не есть последняя истина, это есть лишь утилитарная и вульгаризированная транскрипция истины об искании Царства
Божьего, о
любви к Богу и достижении совершенной жизни, о теозисе.
И
любовь к образу
Божьему в человеке есть
любовь не только к божественному, но и к человеческому.
В то время как
любовь обращена на личность человека, на образ
Божий в нем и стремится утвердить ее для вечности, похоть знает лишь себя, она эгоцентрична и не видит никакой реальности в мире.
Помочь ближнему, совершать добрые дела нужно не для спасения души, а из непосредственной
любви, для соединения людей, для сочетания душ в Царстве
Божьем.
Духовная и нравственная жизнь человека определялась страхом перед Богом и перед добром, а не священным ужасом перед
Божьей тайной, не тоской по
Божьей правде, не
любовью к Богу и
Божьему добру.
И это значит, что
любви нет, нет смысла
любви, нет того вхождения в Царство
Божье, которое знаменует собой подлинная
любовь соединяющая.
Творческая этика требует
любви в каждом человеке к его творческому лику, образу и подобию
Божьему в нем, т. е. к самому человеку, как к самоценности, а не только к Богу в нем, не только к добру в нем, к истине в нем, к сверхчеловеческому в нем.
Талечка, на самом деле, и по наружности, и по внутреннему своему мировоззрению была им. Радостно смотрела она на мир
Божий, с
любовью относилась к окружающим ее людям, боготворила отца и мать, нежно была привязана к Лидочке, но вне этих трех последних лиц, среди знакомых молодых людей, посещавших, хотя и не в большом количестве, их дом, не находилось еще никого, кто бы заставил не так ровно забиться ее полное общей
любви ко всему человечеству сердце.
«Бог должен стать человеком, человек — Богом, небо должно стать единым с землей, земля должна стать небом» [См. там же, т. IV. «De Signatura Rerum», с. 374.]. «Адам был создан Словом
Божьим, но пал из
Божьего Слова
Любви в
Божье Слово Гнева: тогда из благости снова разбудил Бог свое возлюбленное Слово глубочайшего смирения,
любви и милосердия в Адамовом образе гнева и ввел великое сущее (ens)
любви в сущее (ens) разбуженного гнева и преобразил во Христе гневного Адама в святого» [См. там же, т. V. «Mysterium magnum», с. 133–134.]. «Так Христос стал Богочеловеком, а Адам и Авраам во Христе стал Богочеловеком...
Лишь миф о тоске
Божьей по человеку и по
любви человека приближает нас к последней тайне.
Но высший, мистический смысл
любви не в поклонении и боготворении женщины как красоты, вне лежащей, а в приобщении к женственности, в слиянии мужской и женской природы в образе и подобии
Божьем, в андрогине.
Но йогизм не знает даровой благодати
любви — избыточной
любви сердца
Божьего к человеку и миру и ответной
любви сердца человека и мира к Богу [См. параллель йоги и христианской аскетики у Ладыженского «Сверхсознание» и у Лютославского «Volonté et liberté».
Остерегайся сближения со своими, чтобы сердце твое не охладело в
любви Божьей…
«По собственным моим силам я столь же слеп, как и всякий другой человек, и столь же немощен, но в духе
Божьем видит врожденный дух мой сквозь все, однако же не постоянно, а тогда лишь, когда дух
Любви Божьей прорывается через мой дух, и тогда становится животная природа и Божество единым Существом, единым разумением и светом единым.
«Адам был мужчиною, равно как и женщиной, но и не тем, и не другим, а девою, исполненною целомудрия, чистоты и непорочности, как образ
Божий; он имел в себе и тинктуру огня и тинктуру света, в слиянии которых покоилась
любовь к себе как некий девственный центр, как прекрасный райский розарий, сад услад, в котором он сам себя любил; чему и мы уподобимся по воскресении мертвых, ибо, по слову Христа, там не женятся и не выходят замуж, а живут подобно ангелам Божиим» [T. V. «Mysterium magnum», с. 94.].
Половая
любовь связана с самим существом личности, с утерей человеком образа и подобия
Божьего, с падением андрогина, в котором женственность была не чуждой ему стихией, внешне притягивающей, а внутренним началом в человеке, в нем пребывающей девой.
Вспомните: в раю уже не знают желаний, не знают жалости, не знают
любви, там — блаженные с оперированной фантазией (только потому и блаженные) — ангелы, рабы
Божьи…
Если то, что выдается за закон
божий, не требует
любви, то всё это человеческие выдумки, а не закон
божий.
— Он вот очень хорошо знает, — продолжала она, указав на Калиновича и обращаясь более к Белавину, — знает, какой у меня ужасный отрицательный взгляд был на
божий мир; но когда именно пришло для меня время такого несчастия, такого падения в общественном мнении, что каждый, кажется, мог бросить в меня безнаказанно камень, однако никто, даже из людей, которых я, может быть, сама оскорбляла, — никто не дал мне даже почувствовать этого каким-нибудь двусмысленным взглядом, — тогда я поняла, что в каждом человеке есть искра
божья, искра
любви, и перестала не любить и презирать людей.