Неточные совпадения
—
Я была у нее сегодня утром, — сказала Юлия Сергеевна, — и
мне показалось, что за эту неделю она не
то чтобы похудела, а поблекла.
— Без тебя тут до обеда приходила Юлия, — сказала она. — Как
я поглядела, она не очень-то верит своему папаше. Пусть, говорит, вас лечит мой папа, но вы все-таки потихоньку напишите святому старцу, чтобы он за вас помолился. Тут у них завелся старец какой-то. Юличка у
меня зонтик свой забыла, ты ей пошли завтра, — продолжала она, помолчав немного. — Нет, уж когда конец,
то не помогут ни доктора, ни старцы.
Я никогда не имел успеха у женщин, а если говорю опять,
то потому только, что как-то грустно и обидно сознаваться перед самим собой, что молодость моя прошла вовсе без любви и что настоящим образом
я люблю впервые только теперь, в 34 года.
Она со
мной никогда не вступает в разговор,
я не знаю ее, но когда
я бываю возле,
то чувствую в ней редкое, необыкновенное существо, проникнутое умом и высокими стремлениями.
Я вижу, как вы хмуритесь и встаете, чтобы прочесть
мне длинную лекцию о
том, что такое любовь и кого можно любить, а кого нельзя, и пр., и пр.
— Зачем это, зачем? — встревожилась Нина Федоровна. — Довольно и
того, что
я каждый месяц по 250 получаю от тебя и брата. Спаси вас господи, — добавила она тихо, чтобы не слышала прислуга.
— Что ж,
я очень рад, — сказал он и пожал плечами. — От души тебя поздравляю. Теперь представляется тебе прекрасный случай расстаться со
мной, к великому твоему удовольствию. И
я вполне тебя понимаю. Жить у старика-отца, человека больного, полоумного, в твои годы, должно быть, очень тяжело.
Я тебя прекрасно понимаю. И если бы
я околел поскорей, и если бы
меня черти взяли,
то все были бы рады. От души поздравляю.
— Если
я вчера была неласкова,
то вы простите, — начала она, и голос ее дрогнул, как будто она собиралась заплакать. — Это такое мученье!
Я всю ночь не спала.
— Что ж, и барышню свою привез? — спросил старик и, не дожидаясь ответа, сказал, обращаясь к покупателю: — Сим извещаю вас, папаша, вступаю
я в брак с девицей такой-то. Да. А
того, чтоб у папаши попросить благословения и совета, нету в правилах. Теперь они своим умом. Когда
я женился,
мне больше сорока было, а
я в ногах у отца валялся и совета просил. Нынче уже этого нету.
—
Я завтра приеду с женой на Пятницкую, — сказал он, — но, предупреждаю, если отец скажет ей хоть одно грубое слово,
то я минуты там не останусь.
Ты вот религиозна и все это любишь, а
я боюсь религии, и когда прохожу мимо церкви,
то мне припоминается мое детство и становится жутко.
Потом, когда
меня отдали в гимназию,
я до обеда учился, а от обеда до вечера должен был сидеть все в
том же амбаре, и так до 22 лет, пока
я не познакомился в университете с Ярцевым, который убедил
меня уйти из отцовского дома.
— Уходите домой, — сказала она, открывая глаза. — Уходите, а
то я опять зареву. Надо взять себя в руки.
Когда Косте, сиротке-то, пошел девятый годок, — а
я в
ту пору уже невестой была, — повезла
я его по всем гимназиям.
— А
мне не
того… нехорошо как будто, — сказала она. — Господи помилуй. Ой, дышать не могу!
— Верьте
мне, верьте, — говорила она умоляющим голосом, прижимая к себе
то одну,
то другую, — ваш папа приедет сегодня, он прислал телеграмму. Жаль мамы, и
мне жаль, сердце разрывается, но что же делать? Ведь не пойдешь против бога!
— Художественное произведение тогда лишь значительно и полезно, когда оно в своей идее содержит какую-нибудь серьезную общественную задачу, — говорил Костя, сердито глядя на Ярцева. — Если в произведении протест против крепостного права или автор вооружается против высшего света с его пошлостями,
то такое произведение значительно и полезно.
Те же романы и повести, где ах, да ох, да она его полюбила, а он ее разлюбил, — такие произведения, говорю
я, ничтожны и черт их побери.
—
Я и Федор богаты, наш отец капиталист, миллионер, с нами нужно бороться! — проговорил Лаптев и потер ладонью лоб. — Бороться со
мной — как это не укладывается в моем сознании!
Я богат, но что
мне дали до сих пор деньги, что дала
мне эта сила? Чем
я счастливее вас? Детство было у
меня каторжное, и деньги не спасали
меня от розог. Когда Нина болела и умирала, ей не помогли мои деньги. Когда
меня не любят,
то я не могу заставить полюбить себя, хотя бы потратил сто миллионов.
— Какое там добро! Вы вчера просили
меня за какого-то математика, который ищет должности. Верьте,
я могу сделать для него так же мало, как и вы.
Я могу дать денег, но ведь это не
то, что он хочет. Как-то у одного известного музыканта
я просил места для бедняка-скрипача, а он ответил так: «Вы обратились именно ко
мне потому, что вы не музыкант». Так и
я вам отвечу: вы обращаетесь ко
мне за помощью так уверенно потому, что сами ни разу еще не были в положении богатого человека.
— Клянусь богом, нет! — вскрикнула она и перекрестилась; она вся сжалась от оскорбления, и он в первый раз услышал, как она плачет. — Клянусь богом, нет! — повторила она. —
Я не думала о деньгах, они
мне не нужны,
мне просто казалось, что если
я откажу тебе,
то поступлю дурно.
Я боялась испортить жизнь тебе и себе. И теперь страдаю за свою ошибку, невыносимо страдаю!
— А вы очень милы, надо вам сказать, — начал он. — Извините за трактирное сравнение, вы напоминаете
мне свежепросоленный огурчик; он, так сказать, еще пахнет парником, но уже содержит в себе немножко соли и запаха укропа. Из вас мало-помалу формируется великолепная женщина, чудесная, изящная женщина. Если б эта наша поездка происходила лет пять назад, — вздохнула он, —
то я почел бы приятным долгом поступить в ряды ваших поклонников, но теперь, увы,
я инвалид.
— Вот и все, что может дать вам инвалид. Один турецкий паша, добрый старичок, получил от кого-то в подарок или, кажется, в наследство целый гарем. Когда его молодые красивые жены выстроились перед ним в шеренгу, он обошел их, поцеловал каждую и сказал: «Вот и все, что
я теперь в состоянии дать вам».
То же самое говорю и
я.
— «Мой друг, мой нежный друг», — пел Ярцев. — Нет, господа, хоть зарежьте, — сказал он и встряхнул головой, — не понимаю, почему вы против любви! Если б
я не был занят пятнадцать часов в сутки,
то непременно бы влюбился.
Когда имеешь дело с каким-нибудь историческим источником и когда читаешь даже учебник русской истории,
то кажется, что в России все необыкновенно талантливо, даровито и интересно, но когда
я смотрю в театре историческую пьесу,
то русская жизнь начинает казаться
мне бездарной, нездоровой, не оригинальной.
Если же
я пришла к вам,
то потому, что была сегодня уже в пяти местах и везде получила отказ, между
тем дело неотложное.
—
Я, должно быть, начинаю стареть, — сказал Лаптев. — С
тех пор, как умерла сестра Нина,
я почему-то стал часто подумывать о смерти.
— Все это хорошо, голубчик, — сказал Ярцев и вздохнул. — Это только показывает лишний раз, как богата, разнообразна русская жизнь. Ах, как богата! Знаете,
я с каждым днем все более убеждаюсь, что мы живем накануне величайшего торжества, и
мне хотелось бы дожить, самому участвовать. Хотите верьте, хотите нет, но, по-моему, подрастает теперь замечательное поколение. Когда
я занимаюсь с детьми, особенно с девочками,
то испытываю наслаждение. Чудесные дети!
— Если вы находите, что
я мешаю, — сказал Лаптев кротко, смутившись, —
то я прекращу свои посещения.
— Да, друг мой.
Я старше вас на три года, и
мне уже поздно думать о настоящей любви, и, в сущности, такая женщина, как Полина Николаевна, для
меня находка, и, конечно,
я проживу с ней благополучно до самой старости, но, черт его знает, все чего-то жалко, все чего-то хочется, и все кажется
мне, будто
я лежу в долине Дагестана и снится
мне бал. Одним словом, никогда человек не бывает доволен
тем, что у него есть.
— У нас теперь нет денег, чтобы купить себе хлеба, — сказала она. — Григорий Николаич уезжает на новую должность, но
меня с детьми не хочет брать с собой, и
те деньги, которые вы, великодушный человек, присылали нам, тратит только на себя. Что же нам делать? Что? Бедные, несчастные дети!
— Спасибо, спасибо, — сказал он. — А
я вот глаза потерял и ничего не вижу… Окно чуть-чуть вижу и огонь тоже, а людей и предметы не замечаю. Да,
я слепну, Федор заболел, и без хозяйского глаза теперь плохо. Если случится какой беспорядок,
то взыскать некому; избалуется народ. А отчего это Федор заболел? От простуды, что ли? А
я вот никогда не хворал и никогда не лечился. Никаких
я докторов не знал.
— У
меня такое чувство, как будто жизнь наша уже кончилась, а начинается теперь для нас серая полужизнь. Когда
я узнал, что брат Федор безнадежно болен,
я заплакал; мы вместе прожили наше детство и юность, когда-то
я любил его всею душой, и вот тебе катастрофа, и
мне кажется, что, теряя его,
я окончательно разрываю со своим прошлым. А теперь, когда ты сказала, что нам необходимо переезжать на Пятницкую, в эту тюрьму,
то мне стало казаться, что у
меня нет уже и будущего.
— Как бы
то ни было, приходится проститься с мыслями о счастье, — сказал он, глядя на улицу. — Его нет. Его не было никогда у
меня и, должно быть, его не бывает вовсе. Впрочем, раз в жизни
я был счастлив, когда сидел ночью под твоим зонтиком. Помнишь, как-то у сестры Нины ты забыла свой зонтик? — спросил он, обернувшись к жене. —
Я тогда был влюблен в тебя и, помню, всю ночь просидел под этим зонтиком и испытывал блаженное состояние.
— Помню, — сказала она. — Когда ты объяснялся
мне в любви,
то держал его в руках. — И, заметив, что он собирается уходить, она сказала: — Если можно, пожалуйста, возвращайся пораньше. Без тебя
мне скучно.
Но он все стоял и не уходил, и спрашивал себя: «Что же
меня держит здесь?» И ему было досадно и на себя, и на эту черную собаку, которая валялась на камнях, а не шла в поле, в лес, где бы она была независима, радостна. И ему, и этой собаке мешало уйти со двора, очевидно, одно и
то же: привычка к неволе, к рабскому состоянию…