Неточные совпадения
Он чувствовал себя в высшей степени несчастным человеком
и хотел плакать.
Когда бабушка умерла, ее положили в длинный, узкий гроб
и прикрыли двумя пятаками ее глаза, которые не
хотели закрываться.
— Кому наука в пользу, а у кого только ум путается. Сестра — женщина непонимающая, норовит все по-благородному
и хочет, чтоб из Егорки ученый вышел, а того не понимает, что я
и при своих занятиях мог бы Егорку навек осчастливить. Я это к тому вам объясняю, что ежели все пойдут в ученые да в благородные, тогда некому будет торговать
и хлеб сеять. Все с голоду поумирают.
Проводив его глазами, Егорушка обнял колени руками
и склонил голову… Горячие лучи жгли ему затылок, шею
и спину. Заунывная песня то замирала, то опять проносилась в стоячем, душном воздухе, ручей монотонно журчал, лошади жевали, а время тянулось бесконечно, точно
и оно застыло
и остановилось. Казалось, что с утра прошло уже сто лет… Не
хотел ли бог, чтобы Егорушка, бричка
и лошади замерли в этом воздухе
и, как холмы, окаменели бы
и остались навеки на одном месте?
Дениска перегнал Егорушку
и, по-видимому, остался этим очень доволен. Он подмигнул глазом
и, чтобы показать, что он может проскакать на одной ножке какое угодно пространство, предложил Егорушке, не
хочет ли тот проскакать с ним по дороге
и оттуда, не отдыхая, назад к бричке? Егорушка отклонил это предложение, потому что очень запыхался
и ослабел.
Этот дом назывался постоялым двором,
хотя возле него никакого двора не было
и стоял он посреди степи ничем не огороженный.
— Приятного аппетиту! Чай да сахар! — начал он занимать гостей. — Кушайте на здоровьечко. Такие редкие гости, такие редкие, а отца Христофора я уж пять годов не видал.
И никто не
хочет мне сказать, чей это такой паничок хороший? — спросил он, нежно поглядывая на Егорушку.
Все деньги свои потратил,
хотел нажиться
и пыль пустить, а сунулся туда-сюда, ему
и своей цены никто не дает.
Как сыр в масле катаюсь
и знать никого не
хочу.
Он был измучен тряской ездой на бричке, утомился
и хотел спать.
Егорушка стал есть,
хотя после леденцов
и маковников, которые он каждый день ел у себя дома, не находил ничего хорошего в меду, наполовину смешанном с воском
и с пчелиными крыльями. Он ел, а Мойсей Мойсеич
и еврейка глядели
и вздыхали.
— Ночью он не спит
и все думает, думает, думает, а о чем он думает, бог его знает. Подойдешь к нему ночью, а он сердится
и смеется. Он
и меня не любит…
И ничего он не
хочет! Папаша, когда помирал, оставил ему
и мне по шести тысяч рублей. Я купил себе постоялый двор, женился
и таперичка деточек имею, а он спалил свои деньги в печке. Так жалко, так жалко! Зачем палить? Тебе не надо, так отдай мне, а зачем же палить?
В жаркий день, когда некуда деваться от зноя
и духоты, плеск воды
и громкое дыхание купающегося человека действуют на слух, как хорошая музыка. Дымов
и Кирюха, глядя на Степку, быстро разделись
и, один за другим, с громким смехом
и предвкушая наслаждение, попадали в воду.
И тихая, скромная речка огласилась фырканьем, плеском
и криком. Кирюха кашлял, смеялся
и кричал так, как будто его
хотели утопить, а Дымов гонялся за ним
и старался схватить его за ногу.
Потом, чтобы взять от воды все, что только можно взять, он позволял себе всякую роскошь: лежал на спине
и нежился, брызгался, кувыркался, плавал
и на животе,
и боком,
и на спине,
и встоячую — как
хотел, пока не утомился.
Озорник тяжело дышал
и, судя по глазам,
хотел продолжать шалить.
А дама, полная
и пожилая, в белой шелковой шали, склонила голову набок
и глядела так, как будто только что сделала кому-то одолжение
и хотела сказать: «Ах, не беспокойтесь благодарить!
Он
хотел еще спросить, столько стоит фунт миндаля в сахаре,
и только что завел об этом речь, как вошел покупатель,
и хозяин, отставив в сторону свой стакан, занялся делом.
Скоро из-под возов послышался храп. Егорушка
хотел было опять пойти в деревню, но подумал, позевал
и лег рядом со стариком.
Попав из потемок в световой круг, он остановился как вкопанный
и с полминуты глядел на подводчиков так, как будто
хотел сказать: «Поглядите, какая у меня улыбка!» Потом он шагнул к костру, улыбнулся еще светлее
и сказал...
Константин махнул рукой
и покрутил головою; он
хотел продолжать думать, но радость, которою светилось лицо его, мешала ему. Он, точно ему неудобно было сидеть, принял другую позу, засмеялся
и опять махнул рукой. Совестно было выдавать чужим людям свои приятные мысли, но в то же время неудержимо хотелось поделиться радостью.
— Там такая хорошая да славная, — повторил Константин, не слушая, — такая хозяйка, умная да разумная, что другой такой из простого звания во всей губернии не сыскать. Уехала… А ведь скучает, я зна-аю! Знаю, сороку! Сказала, что завтра к обеду вернется… А ведь какая история! — почти крикнул Константин, вдруг беря тоном выше
и меняя позу, — теперь любит
и скучает, а ведь не
хотела за меня выходить!
Уж я ее
и так,
и этак,
и сережки,
и пряников,
и меду полпуда — не
хочу!
Тихая, теплая ночь спускалась на него
и шептала ему что-то на ухо, а ему казалось, что это та красивая женщина склоняется к нему, с улыбкой глядит на него
и хочет поцеловать…
Ответа не последовало. Но вот наконец ветер в последний раз рванул рогожу
и убежал куда-то. Послышался ровный, спокойный шум. Большая холодная капля упала на колено Егорушки, другая поползла по руке. Он заметил, что колени его не прикрыты,
и хотел было поправить рогожу, но в это время что-то посыпалось
и застучало по дороге, потом по оглоблям, по тюку. Это был дождь. Он
и рогожа как будто поняли друг друга, заговорили о чем-то быстро, весело
и препротивно, как две сороки.
Теперь, когда вблизи говорили люди
и светилось окно, ему уж не было страшно,
хотя гром трещал по-прежнему
и молния полосовала все небо.
Егорушка лежал на тюке
и дрожал от холода,
хотя солнце скоро показалось на небе
и высушило его одежду, тюк
и землю.
Спать его положили на сундуке
и предупредили, что если он ночью
захочет покушать, то чтобы сам вышел в коридорчик
и взял там на окне цыпленка, накрытого тарелкой.
Неточные совпадения
То был приятный, благородный, // Короткий вызов, иль картель: // Учтиво, с ясностью холодной // Звал друга Ленский на дуэль. // Онегин с первого движенья, // К послу такого порученья // Оборотясь, без лишних слов // Сказал, что он всегда готов. // Зарецкий встал без объяснений; // Остаться доле не
хотел, // Имея дома много дел, //
И тотчас вышел; но Евгений // Наедине с своей душой // Был недоволен сам собой.
Ей-ей! не то, чтоб содрогнулась // Иль стала вдруг бледна, красна… // У ней
и бровь не шевельнулась; // Не сжала даже губ она. // Хоть он глядел нельзя прилежней, // Но
и следов Татьяны прежней // Не мог Онегин обрести. // С ней речь
хотел он завести //
И —
и не мог. Она спросила, // Давно ль он здесь, откуда он //
И не из их ли уж сторон? // Потом к супругу обратила // Усталый взгляд; скользнула вон… //
И недвижим остался он.
Сажают прямо против Тани, //
И, утренней луны бледней //
И трепетней гонимой лани, // Она темнеющих очей // Не подымает: пышет бурно // В ней страстный жар; ей душно, дурно; // Она приветствий двух друзей // Не слышит, слезы из очей //
Хотят уж капать; уж готова // Бедняжка в обморок упасть; // Но воля
и рассудка власть // Превозмогли. Она два слова // Сквозь зубы молвила тишком //
И усидела за столом.
Хотя мы знаем, что Евгений // Издавна чтенье разлюбил, // Однако ж несколько творений // Он из опалы исключил: // Певца Гяура
и Жуана // Да с ним еще два-три романа, // В которых отразился век //
И современный человек // Изображен довольно верно // С его безнравственной душой, // Себялюбивой
и сухой, // Мечтанью преданной безмерно, // С его озлобленным умом, // Кипящим в действии пустом.
Минуты две они молчали, // Но к ней Онегин подошел //
И молвил: «Вы ко мне писали, // Не отпирайтесь. Я прочел // Души доверчивой признанья, // Любви невинной излиянья; // Мне ваша искренность мила; // Она в волненье привела // Давно умолкнувшие чувства; // Но вас хвалить я не
хочу; // Я за нее вам отплачу // Признаньем также без искусства; // Примите исповедь мою: // Себя на суд вам отдаю.