Неточные совпадения
Она ничего не ответила и только сделала презрительную гримасу, и, глядя в
этот раз на ее сытые, холодные глаза,
я понял, что у
этой цельной, вполне законченной натуры не было ни бога, ни совести, ни законов и что если бы
мне понадобилось убить, поджечь или украсть, то за деньги
я не мог бы найти лучшего сообщника.
Затем
я расскажу вам, что происходило в ближайший четверг. В
этот день Орлов и Зинаида Федоровна обедали у Контана или Донона. Вернулся домой только один Орлов, а Зинаида Федоровна уехала, как
я узнал потом, на Петербургскую сторону к своей старой гувернантке, чтобы переждать у нее время, пока у нас будут гости. Орлову не хотелось показывать ее своим приятелям.
Это понял я утром за кофе, когда он стал уверять ее, что ради ее спокойствия необходимо отменить четверги.
— Гм… — задумался Пекарский. — Так вот что
я тебе скажу, друг мой любезный, — продолжал он с видимым напряжением мысли, — если
я когда-нибудь женюсь во второй раз и тебе вздумается наставить
мне рога, то делай
это так, чтобы
я не заметил. Гораздо честнее обманывать человека, чем портить ему порядок жизни и репутацию.
Я понимаю. Вы оба думаете, что, живя открыто, вы поступаете необыкновенно честно и либерально, но с
этим… как
это называется?.. с
этим романтизмом согласиться
я не могу.
Гости
поняли и стали собираться. Помню, Грузин, охмелевший от вина, одевался в
этот раз томительно долго. Он надел свое пальто, похожее на те капоты, какие шьют детям в небогатых семьях, поднял воротник и стал что-то длинно рассказывать; потом, видя, что его не слушают, перекинул через плечо свой плед, от которого пахло детской, и с виноватым, умоляющим лицом попросил
меня отыскать его шапку.
—
Я вовсе не в дурном настроении, — говорила она по-французски. — Но
я теперь стала соображать, и
мне все понятно.
Я могу назвать вам день и даже час, когда она украла у
меня часы. А кошелек? Тут не может быть никаких сомнений. О! — засмеялась она, принимая от
меня кофе. — Теперь
я понимаю, отчего
я так часто теряю свои платки и перчатки. Как хочешь, завтра
я отпущу
эту сороку на волю и пошлю Степана за своею Софьей. Та не воровка, и у нее не такой… отталкивающий вид.
— Вы сказали что-то длинное,
я не совсем
поняла. То есть вы хотите сказать, что счастливые люди живут воображением? Да,
это правда.
Я люблю по вечерам сидеть в вашем кабинете и уноситься мыслями далеко, далеко… Приятно бывает помечтать. Давайте, Жорж, мечтать вслух!
Я знал, что если бы
я полюбил ее, то не посмел бы рассчитывать на такое чудо, как взаимность, но
это соображение
меня не беспокоило. В моем скромном, тихом чувстве, похожем на обыкновенную привязанность, не было ни ревности к Орлову, ни даже зависти, так как
я понимал, что личное счастье для такого калеки, как
я, возможно только в мечтах.
Ничего не
понимая,
я отправился во второй этаж.
Я и раньше бывал в квартире Пекарского, то есть стоял в передней и смотрел в залу, и после сырой мрачной улицы она всякий раз поражала
меня блеском своих картинных рам, бронзы и дорогой мебели. Теперь в
этом блеске
я увидел Грузина, Кукушкина и немного погодя Орлова.
Я не удивлялся и не возмущался, а только напрягал мысль, чтобы
понять, для чего понадобился
этот обман.
И, не придумав, что сказать,
я раза два ударил его бумажным свертком по лицу. Ничего не
понимая и даже не удивляясь, — до такой степени
я ошеломил его, — он прислонился спиной к фонарю и заслонил руками лицо. В
это время мимо проходил какой-то военный доктор и видел, как
я бил человека, но только с недоумением посмотрел на нас и пошел дальше.
Она
поняла и поверила
мне —
это я видел по ее внезапной бледности и по тому, как она вдруг скрестила на груди руки со страхом и мольбой. В мгновение в ее памяти промелькнуло ее недавнее прошлое, она сообразила и с неумолимою ясностью увидела всю правду. Но в то же время она вспомнила, что
я лакей, низшее существо… Проходимец с всклокоченными волосами, с красным от жара лицом, быть может пьяный, в каком-то пошлом пальто, грубо вмешался в ее интимную жизнь, и
это оскорбило ее. Она сказала
мне сурово...
— Минутами
я вас ненавидел, — говорил
я. — Когда он капризничал, снисходил и лгал, то
меня поражало, как
это вы ничего не видите, не
понимаете, когда все так ясно. Целуете ему руки, стоите на коленях, льстите…
— Вы принадлежите к особенному разряду людей, которых нельзя мерить на обыкновенный аршин, ваши нравственные требования отличаются исключительною строгостью, и,
я понимаю, вы не можете прощать;
я понимаю вас, и если иной раз
я противоречу, то
это не значит, что
я иначе смотрю на вещи, чем вы; говорю
я прежний вздор просто оттого, что еще не успела износить своих старых платьев и предрассудков.
— Мир идей! — повторила она и отбросила салфетку в сторону, и лицо ее приняло негодующее, брезгливое выражение. — Все
эти ваши прекрасные идеи,
я вижу, сводятся к одному неизбежному, необходимому шагу:
я должна сделаться вашею любовницей. Вот что нужно. Носиться с идеями и не быть любовницей честнейшего, идейнейшего человека — значит не
понимать идей. Надо начинать с
этого… то есть с любовницы, а остальное само приложится.
Ваше тогдашнее настроение
я понимаю и, признаться, уважаю
это письмо.