Неточные совпадения
Делать нечего, пришлось две ночи провести на пароходе; когда
же он ушел назад в Хабаровку, я очутился как рак на мели: камо пойду?
Пароход сидит 12 1/2 местами
же ему приходится идти 14 фут., и был даже момент, когда нам послышалось, как
он прополз килем по песку.
Работы японцев попадали в Европу или слишком поздно, когда в
них уже не нуждались, или
же подвергались неудачным поправкам.
Конечно, я знал, что
он не прав, но всё
же от слов
его становилось мне жутко, и я боялся, что и на Сахалине, пожалуй, я встречу точно такой
же взгляд.
За обедом
же была рассказана такая легенда: когда русские заняли остров и затем стали обижать гиляков, то гиляцкий шаман проклял Сахалин и предсказал, что из
него не выйдет никакого толку.
Доктор пригласил меня переехать к
нему, и в тот
же день вечером я поселился на главной улице поста, в одном из домов, ближайших к присутственным местам.
Доктор рассказал мне, что незадолго до моего приезда, во время медицинского осмотра скота на морской пристани, у
него произошло крупное недоразумение с начальником острова и что будто бы даже в конце концов генерал замахнулся на
него палкой; на другой
же день
он был уволен по прошению, которого не подавал.
Или
же он вместе со своим сыном садился писать какую-нибудь кляузу.
Если
же до каторги
он был солдатом, то непременно добавляет еще к этому: «из солдат, ваше высокоблагородие».
В обоих северных округах на одном участке сидят по два и даже по три владельца, и так — больше, чем в половине хозяйств; поселенец садится на участок, строит дом и обзаводится хозяйством, а через два-три года
ему сажают совладельца или
же один участок дают сразу двум поселенцам.
Свободные пары составляют хозяйства на тех
же основаниях, как и законные;
они рождают для колонии детей, а потому нет причин при регистрации создавать для
них особые правила.
Бывает и так, что, кроме хозяина, застаешь в избе еще целую толпу жильцов и работников; на пороге сидит жилец-каторжный с ремешком на волосах и шьет чирки; пахнет кожей и сапожным варом; в сенях на лохмотьях лежат
его дети, и тут
же в темном я тесном углу
его жена, пришедшая за
ним добровольно, делает на маленьком столике вареники с голубикой; это недавно прибывшая из России семья.
Пришлось бы держать семьи тоже в тюрьмах или
же продовольствовать
их квартирой и пищей на счет казны, или
же удерживать на родине всё время, пока отец семейства отбывает каторгу.
Тут резко нарушается идея равномерности наказания, но этот беспорядок находит себе оправдание в тех условиях, из которых сложилась жизнь колонии, и к тому
же он легко устраним: стоит только перевести из тюрьмы в избы остальных арестантов.
Его белье, пропитанное насквозь кожными отделениями, не просушенное и давно не мытое, перемешанное со старыми мешками и гниющими обносками,
его портянки с удушливым запахом пота, сам
он, давно не бывший в бане, полный вшей, курящий дешевый табак, постоянно страдающий метеоризмом;
его хлеб, мясо, соленая рыба, которую
он часто вялит тут
же в тюрьме, крошки, кусочки, косточки, остатки щей в котелке; клопы, которых
он давит пальцами тут
же на нарах, — всё это делает казарменный воздух вонючим, промозглым, кислым;
он насыщается водяными парами до крайней степени, так что во время сильных морозов окна к утру покрываются изнутри слоем льда и в казарме становится темно; сероводород, аммиачные и всякие другие соединения мешаются в воздухе с водяными парами и происходит то самое, от чего, по словам надзирателей, «душу воротит».
Надо или признать общие камеры уже отжившими и заменить
их жилищами иного типа, что уже отчасти и делается, так как многие каторжные живут не в тюрьме, а в избах, или
же мириться с нечистотой как с неизбежным, необходимым злом, и измерения испорченного воздуха кубическими саженями предоставить тем, кто в гигиене видит одну только пустую формальность.
Она отучает
его мало-помалу от домовитости, то есть того самого качества, которое нужно беречь в каторжном больше всего, так как по выходе из тюрьмы
он становится самостоятельным членом колонии, где с первого
же дня требуют от
него, на основании закона и под угрозой наказания, чтобы
он был хорошим хозяином и добрым семьянином.
Зимою
же, говорят,
они отмораживают себе руки и ноги и часто даже замерзают, не дотащив бревна до поста.
Сильные морозы зимою и сырость в течение всего года в Александровске ставят чернорабочего в положение иной раз едва выносимое, какого
он при той
же работе, например при обыкновенной рубке дров, не испытал бы в России.
Нельзя
же ведь определить, сколько часов каторжный должен тащить бревно во время метели, нельзя освободить
его от ночных работ, когда последние необходимы, нельзя ведь по закону освободить исправляющегося от работы в праздник, если
он, например, работает в угольной яме вместе с испытуемым, так как тогда бы пришлось освободить обоих и прекратить работу.
Днем маяк, если посмотреть на
него снизу, — скромный белый домик с мачтой и с фонарем, ночью
же он ярко светит в потемках, и кажется тогда, что каторга глядит на мир своим красным глазом.
На горе
же, в виду моря и красивых оврагов, всё это становится донельзя пошло и грубо, как
оно и есть на самом деле.
Если
же он грамотен, то в уединенном месте
ему бывает трудно подавить в себе задор и удержаться от искушения нацарапать на стене хотя бы ногтем какое-нибудь запретное слово.
Владивостокский городской голова как-то сказал мне, что у
них во Владивостоке и вообще по всему восточному побережью «нет никакого климата», про Сахалин
же говорят, что климата здесь нет, а есть дурная погода, и что этот остров — самое ненастное место в России.
В настоящее время все хозяева получают арестантский паек, но чем
они будут питаться впоследствии, пока неизвестно; на хлебопашество
же, во всяком случае, надежды плохие.
Прежде
он имел значение сторожевого пункта, в
нем жили солдаты, которые ловили беглых, теперь
же здесь живет надзиратель, исполняющий должность, кажется, смотрителя поселений.
«Всех нас ждет та
же участь», — говорили мне соседи, напуганные
его смертью.
В одной избе помещается мужик, мохнатый, как паук, с нависшими бровями, каторжный, грязный, и с
ним другой такой
же мохнатый и грязный; у обоих большие семьи, а в избе, как говорится, срамота и злыдни — даже гвоздя нет.
Семена, взятые из казны в долг для посева, значатся в подворной описи посеянными, на самом
же деле
они наполовину съедены, и сами поселенцы в разговоре не скрывают этого.
Основан
он в 1857 г., название
же его Дуэ, или Дуи, существовало раньше и относилось вообще к той части берега, где находятся теперь дуйские копи.
Это каторжный, старик, который с первого
же дня приезда своего на Сахалин отказался работать, и перед
его непобедимым, чисто звериным упрямством спасовали все принудительные меры;
его сажали в темную, несколько раз секли, но
он стоически выдерживал наказание и после каждой экзекуции восклицал: «А все-таки я не буду работать!» Повозились с
ним и в конце концов бросили.
На «Байкале» мне рассказывали, что один пассажир, человек уже пожилой и чиновный, когда пароход остановился на дуйском рейде, долго всматривался в берег и наконец спросил: — Скажите, пожалуйста, где
же тут на берегу столб, на котором вешают каторжников и потом бросают
их в воду?
По контракту, заключенному в 1875 г. на 24 года, общество пользуется участком на западном берегу Сахалина на две версты вдоль берега и на одну версту в глубь острова;
ему предоставляются бесплатно свободные удобные места для склада угля в Приморской области я прилегающих к ней островах; нужный для построек и работ строительный материал общество получает также бесплатно; ввоз всех предметов, необходимых для технических и хозяйственных работ и устройства рудников, предоставляется беспошлинно; за каждый пуд угля, покупаемый морским ведомством, общество получает от 15 до 30 коп.; ежедневно в распоряжение общества командируется для работ не менее 400 каторжных; если
же на работы будет выслано меньше этого числа, то за каждого недостающего рабочего казна платит обществу штрафу один рубль в день; нужное обществу число людей может быть отпускаемо и на ночь.
Стало быть, если, как говорят, представителей общества, живущих в Петербурге, только пять, то охранение доходов каждого из
них обходится ежегодно казне в 30 тысяч, не говоря уже о том, что из-за этих доходов приходится, вопреки задачам сельскохозяйственной колонии и точно в насмешку над гигиеной, держать более 700 каторжных,
их семьи, солдат и служащих в таких ужасных ямах, как Воеводская и Дуйская пади, и не говоря уже о том, что, отдавая каторжных в услужение частному обществу за деньги, администрация исправительные цели наказания приносит в жертву промышленным соображениям, то есть повторяет старую ошибку, которую сама
же осудила.
Общество засело на Сахалине так
же крепко, как Фома в селе Степанчикове, и неумолимо
оно, как Фома.
К 1 января 1890 г.
оно состояло должным казне 194337 р. 15 к.; десятая
же часть этих денег по закону приходится на долю каторжных, как вознаграждение за труд.
На каторге
он точно так
же бросался на кого-то; в последний раз бросился на смотрителя тюрьмы, когда тот приказал наказать
его розгами.
Тымь тогда была покрыта глубоким снегом, так как на дворе стоял март, но всё
же это путешествие дало
ему в высшей степени интересный материал для записок.
— Но что
же они проигрывают?
У спутников моих было с собою сухое платье для перемены, и
они, придя в надзирательскую, поспешили переодеться, у меня
же с собою ничего не было, хотя я промок буквально насквозь.
Оно не похоже на Александровский пост; то городок, маленький Вавилон, имеющий уже в себе игорные дома и даже семейные бани, содержимые жидом, это
же настоящая серая русская деревня без каких-либо претензий на культурность.
Наблюдается также небольшая разница в числе дней с осадками: в Тымовском
их больше — 116 со снегом и 76 с дождем; сумма
же осадков в обоих округах дает более значительную разницу, почти на 300 mm., причем наибольшее количество сырости приходится на долю Александровского.
Свои настоящие годы
он скрывает, говорит, что
ему только 61, на самом
же деле
ему больше 70.
Когда-то Мало-Тымово было главным селением и центром местности, составляющей нынешний Тымовский округ, теперь
же оно стоит в стороне и похоже на заштатный городок, в котором замерло всё живое; о прежнем величии говорят здесь только небольшая тюрьма да дом, где живет тюремный смотритель.
Как в населении Палева наблюдается избыток мещан и разночинцев, никогда не бывших хлебопашцами, так здесь, в Андрее-Ивановском, много неправославных;
они составляют четверть всего населения: 47 католиков, столько
же магометан и 12 лютеран.
Поделки из кремня, которого нет на Сахалине,
они получали, очевидно, от соседей, с материка и ближайших островов; очень может быть, что во время
их передвижений собака играла ту
же роль, что и теперь, то есть была езжалой.
Шишков говорит, что «Хвостов соединял в душе своей две противности: кротость агнца и пылкость льва», Давыдов
же, по
его словам, «нравом вспыльчивее и горячее Хвостова, но уступал
ему в твердости и мужестве».
Туземцы говорили
ему, что последний из русских, Василий, умер недавно, что русские были хорошие люди, вместе с
ними ходили на рыбный и звериный промыслы и одевались так
же, как и
они, но волосы стригли.
Выражение лица не выдает в
нем дикаря;
оно у
него всегда осмысленное, кроткое, наивно-внимательное;
оно или широко, блаженно улыбается, или
же задумчиво-скорбно, как у вдовы.