Неточные совпадения
Какая наша грамота?» —
и лишь при повторении вопроса говорят: «Разбирал когда-то по-печатному,
да теперь, знать, забыл.
Печка не топлена, посуды только
и есть, что котелок
да бутылка, заткнутая бумажкой.
—
Да ничего. Чиновник говорит: «Пока справки делать будем, так ты помрешь. Живи
и так. На что тебе?» Это правда, без ошибки… Всё равно жить недолго. А все-таки, господин хороший, родные узнали бы, где я.
А я ему: «
Да ты, брат, говорю, такой человек: зайдешь выпить за пятачок,
да тут
и запьянничаешь».
— Постой, не перебивай, ваше высокоблагородие. Роспили мы эту водку, вот он, Андрюха то есть, еще взял перцовки сороковку. По стакану налил себе
и мне. Мы по стакану вместе с ним
и выпили. Ну, вот тут пошли весь народ домой из кабака,
и мы с ним сзади пошли тоже. Меня переломило верхом-то ехать, я слез
и сел тут на бережку. Я песни пел
да шутил. Разговору не было худого. Потом этого встали
и пошли.
Сергея
и подучи там свои, сестра
да тесть: «Ты, Сергей, не отпирайся, тебе всё равно.
А Сергей, знашь, прямо к становому
да к уряднику, на коленки стал
и говорит на нас, что Ефремовы дети уже года три нанимали побить Андрюху.
«Дорогой, говорит, шли мы втроем — Иван,
да Егор,
да я —
и сговорились вместе побить.
Сняли нас засветло на пристань,
да тут долго нас продержали,
и отправились мы с пристани уже в потемушках.
Не убивала бы я мужа, а ты бы не поджигал,
и мы тоже были бы теперь вольные, а теперь вот сиди
и жди ветра в поле, свою женушку,
да пускай вот твое сердце кровью обливается…» Он страдает, на душе у него, по-видимому, свинец, а она пилит его
и пилит; выхожу из избы, а голос ее всё слышно.
Да, то была высочайшая мера беспорядка, какой когда-либо создавали невежество, равнодушие
и жестокость.
Ему даны были нарта собак, дней на 35 сухарей, чаю
да сахару, маленький ручной компас
и вместе с крестом Невельского ободрение, что «если есть сухарь, чтоб утолить голод,
и кружка воды напиться, то с божией помощью дело делать еще возможно».
Когда-то Мало-Тымово было главным селением
и центром местности, составляющей нынешний Тымовский округ, теперь же оно стоит в стороне
и похоже на заштатный городок, в котором замерло всё живое; о прежнем величии говорят здесь только небольшая тюрьма
да дом, где живет тюремный смотритель.
Но скоро
и это всё исчезло,
и остались лишь потемки
да жуткое чувство, точно после дурного, зловещего сна.
Там, где главная улица упирается в тюремный забор, находятся ворота, очень скромные на вид,
и что это не простые, обывательские ворота, а вход в тюрьму, видно только по надписи
да по тому еще, что каждый вечер тут толпятся каторжные, которых впускают в калитку поодиночке
и при этом обыскивают.
И пошли разговоры о том, что мало одних денег на дорогу, — небось материк тоже деньги любит: придется хлопотать о принятии в общество
и угощать, покупать землишку
и строиться, то
да ce — гляди, рублей полтораста понадобится.
На вопрос, как им живется, поселенец
и его сожительница обыкновенно отвечают: «Хорошо живем». А некоторые каторжные женщины говорили мне, что дома в России от мужей своих они терпели только озорства, побои
да попреки куском хлеба, а здесь, на каторге, они впервые увидели свет. «Слава богу, живу теперь с хорошим человеком, он меня жалеет». Ссыльные жалеют своих сожительниц
и дорожат ими.
Сожитель возвращается домой: делать нечего, говорить с бабой не о чем; самовар бы поставить,
да сахару
и чаю нет…
Поляков писал: «Хлеб в Мало-Тымовском поселении был до такой степени плох, что не всякая собака решается есть его; в нем была масса неперемолотых, целых зерен, мякины
и соломы; один из присутствовавших при осмотре хлеба моих сотоварищей справедливо заметил: „
Да, этим хлебом так же легко завязить все зубы, как
и найти в них зубочистку для их очистки“».]
Прося у начальства себе на помощь каторжного для исполнения должности причетника, он писал: «Что же касается до того, почему у меня нет штатного причетника, то это объясняется тем, что их в консистории налицо нет,
да если бы
и были, то при условиях жития-бытия здешнего духовенства псаломщику невозможно существовать.
Конечно, в путешествиях по тайге,
да еще зимою, о каких-либо удобствах нельзя было
и думать.
В прежнее время на каторге служили по преимуществу люди нечистоплотные, небрезгливые, тяжелые, которым было всё равно, где ни служить, лишь бы есть, пить, спать
да играть в карты; порядочные же люди шли сюда по нужде
и потом бросали службу при первой возможности, или спивались, сходили с ума, убивали себя, или же мало-помалу обстановка затягивала их в свою грязь, подобно спруту-осьминогу,
и они тоже начинали красть, жестоко сечь…
Когда один корреспондент спросил у него, бывал ли он когда-нибудь в средней части острова
и что там видел, то майор ответил: «Гора
да долина — долина
да опять гора; известно, почва вулканическая, извергательная».
Он же на вопрос, что за вещь черемша, ответил: «Во-первых, это не вещь, а растение,
и, во-вторых, растение преполезное
и вкусное; брюхо пучит от него, правда,
да нам это наплевать, мы с дамами не бываем».
Глядишь, туго возьмется за номера,
да в неделю
и выучит».
Уцелели только кое-какие постройки, уцелел Микрюков, десятка два анекдотов,
да остались еще цифры, не заслуживающие никакого доверия, так как ни одна канцелярия тогда не знала, сколько на острове арестантов, сколько бежало, умерло
и проч.
Спрашиваю: где же сесть? Указывают на нары. Я сел на бочонок с водой, потом, набравшись духу, сел на нары между обоими преступниками. Спросил, какой губернии, то
да сё, потом стал напутствовать. Только во время исповеди гляжу — проносят мимо окна столбы для виселицы
и всякие эти принадлежности.
Тут уж никаких соображений насчет бурь
и опасностей, а один лишь животный страх погони
и жажда свободы: хоть утонуть,
да на воле.
Неточные совпадения
«Я?» — «
Да, Татьяны именины // В субботу. Оленька
и мать // Велели звать,
и нет причины // Тебе на зов не приезжать». — // «Но куча будет там народу //
И всякого такого сброду…» — // «
И, никого, уверен я! // Кто будет там? своя семья. // Поедем, сделай одолженье! // Ну, что ж?» — «Согласен». — «Как ты мил!» // При сих словах он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь // Про Ольгу: такова любовь!
Он слушал Ленского с улыбкой. // Поэта пылкий разговор, //
И ум, еще в сужденьях зыбкой, //
И вечно вдохновенный взор, — // Онегину всё было ново; // Он охладительное слово // В устах старался удержать //
И думал: глупо мне мешать // Его минутному блаженству; //
И без меня пора придет, // Пускай покамест он живет //
Да верит мира совершенству; // Простим горячке юных лет //
И юный жар
и юный бред.
С душою, полной сожалений, //
И опершися на гранит, // Стоял задумчиво Евгений, // Как описал себя пиит. // Всё было тихо; лишь ночные // Перекликались часовые; //
Да дрожек отдаленный стук // С Мильонной раздавался вдруг; // Лишь лодка, веслами махая, // Плыла по дремлющей реке: //
И нас пленяли вдалеке // Рожок
и песня удалая… // Но слаще, средь ночных забав, // Напев Торкватовых октав!
Хотя мы знаем, что Евгений // Издавна чтенье разлюбил, // Однако ж несколько творений // Он из опалы исключил: // Певца Гяура
и Жуана //
Да с ним еще два-три романа, // В которых отразился век //
И современный человек // Изображен довольно верно // С его безнравственной душой, // Себялюбивой
и сухой, // Мечтанью преданной безмерно, // С его озлобленным умом, // Кипящим в действии пустом.
Конечно, не один Евгений // Смятенье Тани видеть мог; // Но целью взоров
и суждений // В то время жирный был пирог // (К несчастию, пересоленный); //
Да вот в бутылке засмоленной, // Между жарким
и блан-манже, // Цимлянское несут уже; // За ним строй рюмок узких, длинных, // Подобно талии твоей, // Зизи, кристалл души моей, // Предмет стихов моих невинных, // Любви приманчивый фиал, // Ты, от кого я пьян бывал!