Неточные совпадения
Читатель не ограничивается
такими легкими заключениями, — ведь у мужчины мыслительная способность и от природы сильнее, да и развита гораздо больше, чем у женщины; он говорит, — читательница тоже, вероятно,
думает это, но не считает нужным говорить, и потому
я не имею основания спорить с нею, — читатель говорит: «
я знаю, что этот застрелившийся господин не застрелился».
Я сердит на тебя за то, что ты
так зла к людям, а ведь люди — это ты: что же ты
так зла к самой себе. Потому
я и браню тебя. Но ты зла от умственной немощности, и потому, браня тебя,
я обязан помогать тебе. С чего начать оказывание помощи? да хоть с того, о чем ты теперь
думаешь: что это за писатель,
так нагло говорящий со
мною? —
я скажу тебе, какой
я писатель.
А Верочка, наряженная, идет с матерью в церковь да
думает: «к другой шли бы эти наряды, а на
меня что ни надень, все цыганка — чучело, как в ситцевом платье,
так и в шелковом.
А у вас в книгах, Верочка, написано, что не годится
так жить, — а ты
думаешь,
я этого не знаю?
— Мсье Сторешни́к! — Сторешников возликовал: француженка обращалась к нему в третий раз во время ужина: — мсье Сторешни́к! вы позвольте
мне так называть вас, это приятнее звучит и легче выговаривается, —
я не
думала, что
я буду одна дама в вашем обществе;
я надеялась увидеть здесь Адель, — это было бы приятно,
я ее
так редко ежу.
— Да, — сказал статский, лениво потягиваясь: — ты прихвастнул, Сторешников; у вас дело еще не кончено, а ты уж наговорил, что живешь с нею, даже разошелся с Аделью для лучшего заверения нас. Да, ты описывал нам очень хорошо, но описывал то, чего еще не видал; впрочем, это ничего; не за неделю до нынешнего дня,
так через неделю после нынешнего дня, — это все равно. И ты не разочаруешься в описаниях, которые делал по воображению; найдешь даже лучше, чем
думаешь.
Я рассматривал: останешься доволен.
— Жюли, будь хладнокровнее. Это невозможно. Не он,
так другой, все равно. Да вот, посмотри, Жан уже
думает отбить ее у него, а
таких Жанов тысячи, ты знаешь. От всех не убережешь, когда мать хочет торговать дочерью. Лбом стену не прошибешь, говорим мы, русские. Мы умный народ, Жюли. Видишь, как спокойно
я живу, приняв этот наш русский принцип.
— Ну, молодец девка моя Вера, — говорила мужу Марья Алексевна, удивленная
таким быстрым оборотом дела: — гляди — ко, как она забрала молодца-то в руки! А
я думала,
думала, не знала, как и ум приложить!
думала, много хлопот
мне будет опять его заманить,
думала, испорчено все дело, а она, моя голубушка, не портила, а к доброму концу вела, — знала, как надо поступать. Ну, хитра, нечего сказать.
—
Так было, ваше превосходительство, что Михаил Иванович выразили свое намерение моей жене, а жена сказала им, что
я вам, Михаил Иванович, ничего не скажу до завтрего утра, а мы с женою были намерены, ваше превосходительство, явиться к вам и доложить обо всем, потому что как в теперешнее позднее время не осмеливались тревожить ваше превосходительство. А когда Михаил Иванович ушли, мы сказали Верочке, и она говорит:
я с вами, папенька и маменька, совершенно согласна, что нам об этом
думать не следует.
—
Я не знаю, что и
подумать, maman; вы
так странно…
«Однако же — однако же», —
думает Верочка, — что
такое «однако же»? — Наконец нашла, что
такое это «однако же» — «однако же он держит себя
так, как держал бы Серж, который тогда приезжал с доброю Жюли. Какой же он дикарь? Но почему же он
так странно говорит о девушках, о том, что красавиц любят глупые и — и — что
такое «и» — нашла что
такое «и» — и почему же он не хотел ничего слушать обо
мне, сказал, что это не любопытно?
—
Я так и
думал, — в последние три часа, с той поры как вышел сюда из — за карточного стола. Но зачем же он считается женихом?
— Зачем он считается женихом? — зачем! — одного
я не могу сказать вам,
мне тяжело. А другое могу сказать:
мне жаль его. Он
так любит
меня. Вы скажете: надобно высказать ему прямо, что
я думаю о нашей свадьбе —
я говорила; он отвечает: не говорите, это убивает
меня, молчите.
— Нельзя, наблюдаю, Михаил Иваныч;
такая уж обязанность матери, чтобы дочь в чистоте сохранить, и могу вам поручиться насчет Верочки. Только вот что
я думаю, Михаил Иваныч: король-то французский какой был веры?
Лопухов и не
подумал сказать: «а
я, брат, очень ею заинтересовался», или, если не хотел говорить этого, то и не
подумал заметить в предотвращение
такой догадки: «ты не
подумай, Александр, что
я влюбился».
«Как отлично устроится, если это будет
так, —
думал Лопухов по дороге к ней: — через два, много через два с половиною года,
я буду иметь кафедру. Тогда можно будет жить. А пока она проживет спокойно у Б., — если только Б. действительно хорошая женщина, — да в этом нельзя и сомневаться».
— А ведь
я до двух часов не спала от радости, мой друг. А когда
я уснула, какой сон видела! Будто
я освобождаюсь ив душного подвала, будто
я была в параличе и выздоровела, и выбежала в поле, и со
мной выбежало много подруг, тоже, как
я, вырвавшихся из подвалов, выздоровевших от паралича, и нам было
так весело,
так весело бегать по просторному полю! Не сбылся сон! А
я думала, что уж не ворочусь домой.
— («Как бледна!») Нет, мой друг, вы не
думайте того, что
я сказал.
Я не
так сказал. Все устроим как-нибудь.
— Что это вы, батюшка? Дмитрий Сергеич, как это можно с родными ссориться?
Я об вас, батюшка, не
так думала.
— Милый мой, и
я тогда же
подумала, что ты добрый. Выпускаешь
меня на волю, мой милый. Теперь
я готова терпеть; теперь
я знаю, что уйду из подвала, теперь
мне будет не
так душно в нем, теперь ведь
я уж знаю, что выйду из него. А как же
я уйду из него, мой милый?
— А ты
думаешь,
я уж
такая глупенькая, что не могу, как выражаются ваши книги, вывесть заключение из посылок?
— Вера Павловна,
я вам предложил свои мысли об одной стороне нашей жизни, — вы изволили совершенно ниспровергнуть их вашим планом, назвали
меня тираном, поработителем, — извольте же придумывать сами, как будут устроены другие стороны наших отношений!
Я считаю напрасным предлагать свои соображения, чтоб они были точно
так же изломаны вами. Друг мой, Верочка, да ты сама скажи, как ты
думаешь жить; наверное
мне останется только сказать: моя милая! как она умно
думает обо всем!
Я всегда смотрю и
думаю: отчего с посторонними людьми каждый
так деликатен? отчего при чужих людях все стараются казаться лучше, чем в своем семействе? — и в самом деле, при посторонних людях бывают лучше, — отчего это?
Я за то тебя и полюбила, мой милый, что ты не
так думаешь.
А ведь ты не
так думаешь, мой миленький,
так зачем же тебе целовать у
меня руку?
Жаль тебя, бедненькая:
я думал, что все-таки несколько получше для тебя устроится.
— Иду. — Лопухов отправился в комнату Кирсанова, и на дороге успел
думать: «а ведь как верно, что
Я всегда на первом плане — и начал с себя и кончил собою. И с чего начал: «жертва» — какое плутовство; будто
я от ученой известности отказываюсь, и от кафедры — какой вздор! Не все ли равно, буду
так же работать, и
так же получу кафедру, и
так же послужу медицине. Приятно человеку, как теоретику, замечать, как играет эгоизм его мыслями на практике».
— Да ты не в Караванную,
я только
так сказала, чтобы ты не
думал долго, чтобы
мне поскорее от этой дамы уехать. Налево, по Невскому.
Мне гораздо дальше Караванной — на Васильевский Остров, в 5 линию, за Средним проспектом. Поезжай хорошенько, прибавлю.
— А если Павлу Константинычу было бы тоже не угодно говорить хладнокровно,
так и
я уйду, пожалуй, —
мне все равно. Только зачем же вы, Павел Константиныч, позволяете называть себя
такими именами? Марья Алексевна дел не знает, она, верно,
думает, что с нами можно бог знает что сделать, а вы чиновник, вы деловой порядок должны знать. Вы скажите ей, что теперь она с Верочкой ничего не сделает, а со
мной и того меньше.
—
Так, Данилыч, от бога, слова нет; а
я и
так думаю, что либо наш, либо наша приходятся либо братом, либо сестрой либо генералу, либо генеральше. И признаться,
я больше на нее
думаю, что она генералу сестра.
«Как у
меня доставало силы жить в
таких гадких стеснениях? Как
я могла дышать в этом подвале? И не только жила, даже осталась здорова. Это удивительно, непостижимо. Как
я могла тут вырасти с любовью к добру? Непонятно, невероятно»,
думала Вера Павловна, возвращаясь домой, и чувствовала себя отдыхающей после удушья.
— Нейдут из тебя слова-то. Хорошо им жить? — спрашиваю; хороши они? — спрашиваю;
такой хотела бы быть, как они? — Молчишь! рыло-то воротишь! — Слушай же ты, Верка, что
я скажу. Ты ученая — на мои воровские деньги учена. Ты об добром
думаешь, а как бы
я не злая была,
так бы ты и не знала, что
такое добром называется. Понимаешь? Все от
меня, моя ты дочь, понимаешь?
Я тебе мать.
— Вот мы теперь хорошо знаем друг друга, — начала она, —
я могу про вас сказать, что вы и хорошие работницы, и хорошие девушки. А вы про
меня не скажете, чтобы
я была какая-нибудь дура. Значит, можно
мне теперь поговорить с вами откровенно, какие у
меня мысли. Если вам представится что-нибудь странно в них,
так вы теперь уже
подумаете об этом хорошенько, а не скажете с первого же раза, что у
меня мысли пустые, потому что знаете
меня как женщину не какую-нибудь пустую. Вот какие мои мысли.
— Нет, если б это была не
я, а другая,
я бы не
подумала этого. А ведь
я, вы знаете, не
такая, как другие.
— Конечно, за Максимову и Шеину, которые знали, что со
мною было прежде,
я была уверена, что они не станут рассказывать. А все-таки,
я думала, что могло как-нибудь со стороны дойти до вас или до других. Ах, как
я рада, что они ничего не знают! А вам все-таки скажу, чтобы вы знали, что какой он добрый.
Я была очень дурная девушка, Вера Павловна.
На первый раз она была изумлена
такой исповедью; но,
подумав над нею несколько дней, она рассудила: «а моя жизнь? — грязь, в которой
я выросла, ведь тоже была дурна; однако же не пристала ко
мне, и остаются же чисты от нее тысячи женщин, выросших в семействах не лучше моего.
— Настасья Борисовна,
я имела
такие разговоры, какой вы хотите начать. И той, которая говорит, и той, которая слушает, — обеим тяжело.
Я вас буду уважать не меньше, скорее больше прежнего, когда знаю теперь, что вы иного перенесли, но
я понимаю все, и не слышав. Не будем говорить об этом: передо
мною не нужно объясняться. У
меня самой много лет прошло тоже в больших огорчениях;
я стараюсь не
думать о них и не люблю говорить о них, — это тяжело.
Так это странно
мне показалось, ведь
я вовсе не к тому сказала; да и как же этого ждать было? да
я и ушам своим не верила, расплакалась еще больше,
думала, что он надо
мною насмехается: «грешно вам обижать бедную девушку, когда видите, что
я плачу»; и долго ему не верила, когда он стал уверять, что говорит не в шутку.
Только нет, все-таки тяжело; и что
я вам скажу: вы
подумаете, потому тяжело, что у
меня было много приятелей, человек пять, — нет, ведь
я к ним ко всем имела расположение,
так это
мне было ничего.
Вы
меня простите, что
я так говорю, только
я с вами откровенна:
я и теперь
так думаю.
Только
я с вами откровенна, Вера Павловна,
я и теперь
так думаю: если расположение имеешь, это все равно, когда тут нет обману; другое дело, если бы обман был.
Вот было счастливое время, Вера Павловна;
я думаю, мало кто
таким счастьем пользовался.
Это все равно, как если, когда замечтаешься, сидя одна, просто
думаешь: «Ах, как
я его люблю»,
так ведь тут уж ни тревоги, ни боли никакой нет в этой приятности, а
так ровно, тихо чувствуешь,
так вот то же самое, только в тысячу раз сильнее, когда этот любимый человек на тебя любуется; и как это спокойно чувствуешь, а не то, что сердце стучит, нет, это уж тревога была бы, этого не чувствуешь, а только оно как-то ровнее, и с приятностью, и
так мягко бьется, и грудь шире становится, дышится легче, вот это
так, это самое верное: дышать очень легко.
Это,
я думаю, не оттого ли, что ведь он
мне уж и не казался другим человеком, а как будто мы оба один человек; это как будто не он на
меня смотрит, а
я сама на себя смотрю, это не он
меня целует, а
я сама себя целую, — право,
так мне представлялось; оттого
мне и не стыдно.
«А когда ж это Бозио успела выучиться по — русски? И как чисто она произносит. Но какие же смешные слова, и откуда она выкопала
такие пошлые стишки? да, она, должно быть, училась по той же грамматике, по которой
я: там они приведены в пример для расстановки знаков препинания; как это глупо, приводить в грамматике
такие стихи, и хоть бы стихи-то были не
так пошлы; но нечего
думать о стихах, надобно слушать, как она поет: —
«У моего миленького
так много занятий, и все для
меня, для
меня он работает, мой миленький». Вот и ответ, с радостью
думает Вера Павловна.
— Тогда, действительно, они будут
мне приятны.
Я и
так люблю их, но тогда
мне приятнее будет иметь их. Но, Верочка, ты была задумчива, ты
думала о своем сне. Позволишь ли ты
мне просить тебя, чтоб ты побольше рассказала
мне об этом сне, который
так напугал тебя?
— Мой милый, теперь
я не
думала о нем. И
мне так тяжело вспоминать его.
— Не вовремя гость — хуже татарина, — сказал Лопухов, шутливым тоном, но тон выходил не совсем удачно шутлив. —
Я тревожу тебя, Александр; но уж
так и быть, потревожься.
Мне надобно поговорить с тобою серьезно. Хотелось поскорее, утром проспал, не застал бы. — Лопухов говорил уже без шутки. «Что это значит? Неужели догадался?»
подумал Кирсанов. — Поговорим — ко, — продолжал Лопухов, усаживаясь. — Погляди
мне в глаза.
— Ты
так думаешь? И
я точно
так же. Значит, наш разговор кончен. До свиданья, Александр. Но, прощаясь,
я прошу тебя бывать у нас часто, по-прежнему. До свиданья.