Неточные совпадения
Мы грубы, но от нашей грубости терпим мы
же сами. Мы исполнены предрассудков, но ведь мы
же сами страдаем от
них, это чувствуется нами. Будем искать счастья, и найдем гуманность, и станем добры, — это дело пойдет, — поживем, доживем.
Будем учиться и трудиться, будем петь и любить, будет рай на земле. Будем
же веселы жизнью, — это дело пойдет,
оно скоро придет, все дождемся
его, —
«Как
же это? ведь
он в Москве?» Она торопливо развернула письмо и побледнела; рука ее с письмом опустилась.
— Довольно, иди. — Она отняла руку,
он не смел противиться. — Прости
же!
Я говорю, что мой рассказ очень слаб по исполнению сравнительно с произведениями людей, действительно одаренных талантом; с прославленными
же сочинениями твоих знаменитых писателей ты смело ставь наряду мой рассказ по достоинству исполнения, ставь даже выше
их — не ошибешься!
Марья Алексевна на другой
же день подарила дочери фермуар, оставшийся невыкупленным в закладе, и заказала дочери два новых платья, очень хороших — одна материя стоила: на одно платье 40 руб., на другое 52 руб., а с оборками да лентами, да фасоном оба платья обошлись 174 руб.; по крайней мере так сказала Марья Алексевна мужу, а Верочка знала, что всех денег вышло на
них меньше 100 руб., — ведь покупки тоже делались при ней, — но ведь и на 100 руб. можно сделать два очень хорошие платья.
— То-то
же, да будь с
ним поразговорчивее.
Едва Верочка разделась и убрала платье, — впрочем, на это ушло много времени, потому что она все задумывалась: сняла браслет и долго сидела с
ним в руке, вынула серьгу — и опять забылась, и много времени прошло, пока она вспомнила, что ведь она страшно устала, что ведь она даже не могла стоять перед зеркалом, а опустилась в изнеможении на стул, как добрела до своей комнаты, что надобно
же поскорее раздеться и лечь, — едва Верочка легла в постель, в комнату вошла Марья Алексевна с подносом, на котором была большая отцовская чашка и лежала целая груда сухарей.
Сторешников был в восторге: как
же? —
он едва цеплялся за хвост Жана, Жан едва цеплялся за хвост Сержа, Жюли — одна из первых француженок между француженками общества Сержа, — честь, великая честь!
— С кем
же он думает ехать?
Конечно, не очень-то приняла к сердцу эти слова Марья Алексевна; но утомленные нервы просят отдыха, и у Марьи Алексевны стало рождаться раздумье: не лучше ли вступить в переговоры с дочерью, когда она, мерзавка, уж совсем отбивается от рук? Ведь без нее ничего нельзя сделать, ведь не женишь
же без ней на ней Мишку дурака! Да ведь еще и неизвестно, что она
ему сказала, — ведь
они руки пожали друг другу, — что ж это значит?
— Что ж,
он хотел обмануть вашу мать, или
они оба были в заговоре против вас? — Верочка горячо стала говорить, что ее мать уж не такая
же дурная женщина, чтобы быть в заговоре. — Я сейчас это увижу, — сказала Жюли. — Вы оставайтесь здесь, — вы там лишняя. — Жюли вернулась в залу.
— Итак (после паузы), вы подобно мне полагаете, что никто другой не в состоянии помочь вам, — выслушайте
же, что я могу и хочу сделать для вас; если предлагаемое мною пособие покажется вам достаточно, я выскажу условия, на которых согласна оказать
его.
И тем
же длинным, длинным манером официального изложения она сказала, что может послать Жану письмо, в котором скажет, что после вчерашней вспышки передумала, хочет участвовать в ужине, но что нынешний вечер у нее уже занят, что поэтому она просит Жана уговорить Сторешникова отложить ужин — о времени
его она после условится с Жаном.
В таком случае, — продолжает Жюли все тем
же длинным, длинным тоном официальных записок, — она отправит письмо на двух условиях — «вы можете принять или не принять
их, — вы принимаете
их, — я отправляю письмо; вы отвергаете
их, — я жгу письмо», и т. д., все в этой
же бесконечной манере, вытягивающей душу из спасаемого.
Она в ярких красках описывала положение актрис, танцовщиц, которые не подчиняются мужчинам в любви, а господствуют над
ними: «это самое лучшее положение в свете для женщины, кроме того положения, когда к такой
же независимости и власти еще присоединяется со стороны общества формальное признание законности такого положения, то есть, когда муж относится к жене как поклонник актрисы к актрисе».
Я не привыкла к богатству — мне самой
оно не нужно, — зачем
же я стану искать
его только потому, что другие думают, что
оно всякому приятно и, стало быть, должно быть приятно мне?
Я не была в обществе, не испытывала, что значит блистать, и у меня еще нет влечения к этому, — зачем
же я стану жертвовать чем-нибудь для блестящего положения только потому, что, по мнению других,
оно приятно?
Самолюбие было раздражено вместе с сладострастием. Но
оно было затронуто и с другой стороны: «она едва ли пойдет за вас» — как? не пойдет за
него, при таком мундире и доме? нет, врешь, француженка, пойдет! вот пойдет
же, пойдет!
— Как
же это можно? Что
же мы
ему скажем завтра? — говорил отец.
Пошли обедать. Обедали молча. После обеда Верочка ушла в свою комнату. Павел Константиныч прилег, по обыкновению, соснуть. Но это не удалось
ему: только что стал
он дремать, вошла Матрена и сказала, что хозяйский человек пришел; хозяйка просит Павла Константиныча сейчас
же пожаловать к ней. Матрена вся дрожала, как осиновый лист; ей-то какое дело дрожать?
Как только она позвала Верочку к папеньке и маменьке, тотчас
же побежала сказать жене хозяйкина повара, что «ваш барин сосватал нашу барышню»; призвали младшую горничную хозяйки, стали упрекать, что она не по — приятельски себя ведет, ничего
им до сих пор не сказала; младшая горничная не могла взять в толк, за какую скрытность порицают ее — она никогда ничего не скрывала; ей сказали — «я сама ничего не слышала», — перед нею извинились, что напрасно ее поклепали в скрытности, она побежала сообщить новость старшей горничной, старшая горничная сказала: «значит, это
он сделал потихоньку от матери, коли я ничего не слыхала, уж я все то должна знать, что Анна Петровна знает», и пошла сообщить барыне.
— Я и не употребляла б
их, если бы полагала, что она будет вашею женою. Но я и начала с тою целью, чтобы объяснить вам, что этого не будет и почему не будет. Дайте
же мне докончить. Тогда вы можете свободно порицать меня за те выражения, которые тогда останутся неуместны по вашему мнению, но теперь дайте мне докончить. Я хочу сказать, что ваша любовница, это существо без имени, без воспитания, без поведения, без чувства, — даже она пристыдила вас, даже она поняла все неприличие вашего намерения…
— Осел! подлец! убил! зарезал! Вот
же тебе! — муж получил пощечину. — Вот
же тебе! — другая пощечина. — Вот как тебя надобно учить, дурака! — Она схватила
его за волоса и начала таскать. Урок продолжался немало времени, потому что Сторешников, после длинных пауз и назиданий матери, вбежавший в комнату, застал Марью Алексевну еще в полном жару преподавания.
Верочка слушала
его несколько минут, наконец пора
же прекратить — это тяжело.
А между тем как
же быть, если
он и ошибочен, если дочь действительно не хочет идти за Сторешникова?
По всей вероятности, негодная Верка не хочет выходить замуж, — это даже несомненно, — здравый смысл был слишком силен в Марье Алексевне, чтобы обольститься хитрыми ее
же собственными раздумьями о Верочке, как о тонкой интриганке; но эта девчонка устраивает все так, что если выйдет (а чорт ее знает, что у ней на уме, может быть, и это!), то действительно уже будет полной госпожей и над мужем, и над
его матерью, и над домом, — что ж остается?
Жених делал подарки Верочке:
они делались через Марью Алексевну и, конечно, оставались у ней, подобно часам Анны Петровны, впрочем, не все; иные, которые подешевле, Марья Алексевна отдавала Верочке под именем вещей, оставшихся невыкупленными в залоге: надобно
же было, чтобы жених видел хоть некоторые из своих вещей на невесте.
Было перемирие, было спокойствие, но с каждым днем могла разразиться гроза, и у Верочки замирало сердце от тяжелого ожидания — не нынче, так завтра или Михаил Иваныч, или Марья Алексевна приступят с требованием согласия, — ведь не век
же они будут терпеть.
А я
ему, сестрица, сказал, что вы у нас красавица, а
он, сестрица, сказал: «ну, так что
же?», а я, сестрица, сказал: да ведь красавиц все любят, а
он сказал: «все глупые любят», а я сказал: а разве вы
их не любите? а
он сказал: «мне некогда».
— Это все наболтал Федя вскоре после первого
же урока и потом болтал все в том
же роде, с разными такими прибавлениями: а я
ему, сестрица, нынче сказал, что на вас все смотрят, когда вы где бываете, а
он, сестрица, сказал: «ну и прекрасно»; а я
ему сказал: а вы на нее не хотите посмотреть? а
он сказал: «еще увижу».
Для содержания сына в Петербурге ресурсы отца были неудовлетворительны; впрочем, в первые два года Лопухов получал из дому рублей по 35 в год, да еще почти столько
же доставал перепискою бумаг по вольному найму в одном из кварталов Выборгской части, — только вот в это-то время
он и нуждался.
Когда
он был в третьем курсе, дела
его стали поправляться: помощник квартального надзирателя предложил
ему уроки, потом стали находиться другие уроки, и вот уже два года перестал нуждаться и больше года жил на одной квартире, но не в одной, а в двух разных комнатах, — значит, не бедно, — с другим таким
же счастливцем Кирсановым.
«Однако
же — однако
же», — думает Верочка, — что такое «однако
же»? — Наконец нашла, что такое это «однако
же» — «однако
же он держит себя так, как держал бы Серж, который тогда приезжал с доброю Жюли. Какой
же он дикарь? Но почему
же он так странно говорит о девушках, о том, что красавиц любят глупые и — и — что такое «и» — нашла что такое «и» — и почему
же он не хотел ничего слушать обо мне, сказал, что это не любопытно?
Осматривая собравшихся гостей, Лопухов увидел, что в кавалерах нет недостатка: при каждой из девиц находился молодой человек, кандидат в женихи или и вовсе жених. Стало быть, Лопухова пригласили не в качестве кавалера; зачем
же? Подумавши,
он вспомнил, что приглашению предшествовало испытание
его игры на фортепьяно. Стало быть,
он позван для сокращения расходов, чтобы не брать тапера. «Хорошо, — подумал
он: — извините, Марья Алексевна», и подошел к Павлу Константинычу.
— Ну, бог с нею, когда тайна. Но какую
же тайну женщин она открыла вам, чтобы заставить вас избегать
их общества?
— Вот
оно: «ах, как бы мне хотелось быть мужчиною!» Я не встречал женщины, у которой бы нельзя было найти эту задушевную тайну. А большею частью нечего и доискиваться ее — она прямо высказывается, даже без всякого вызова, как только женщина чем-нибудь расстроена, — тотчас
же слышишь что-нибудь такое: «Бедные мы существа, женщины!» или: «мужчина совсем не то, что женщина», или даже и так, прямыми словами: «Ах, зачем я не мужчина!».
— Все равно, как не осталось бы на свете ни одного бедного, если б исполнилось задушевное желание каждого бедного. Видите, как
же не жалки женщины! Столько
же жалки, как и бедные. Кому приятно видеть бедных? Вот точно так
же неприятно мне видеть женщин с той поры, как я узнал
их тайну. А она была мне открыта моею ревнивою невестою в самый день обручения. До той поры я очень любил бывать в обществе женщин; после того, — как рукою сняло. Невеста вылечила.
— Это моя тайна, которой Федя не расскажет вам. Я совершенно разделяю желание бедных, чтоб
их не было, и когда-нибудь это желание исполнится: ведь раньше или позже мы сумеем
же устроить жизнь так, что не будет бедных; но…
— Похвалю вас за это! —
Он пожал ее руку, да так спокойно и серьезно, как будто
он ее подруга или она
его товарищ. — Которую
же?
— Я так и думал, — в последние три часа, с той поры как вышел сюда из — за карточного стола. Но зачем
же он считается женихом?
Значат, если при простом чувстве, слабом, слишком слабом перед страстью, любовь ставит вас в такое отношение к человеку, что вы говорите: «лучше умереть, чем быть причиною мученья для
него»; если простое чувство так говорит, что
же скажет страсть, которая в тысячу раз сильнее?
Как
же они не знают, что без этого нельзя, что это в самом деле надобно так сделать и что это непременно сделается, чтобы вовсе никто не был ни беден, ни несчастен.
Нет,
им только жалко, а
они думают, что в самом деле так и останется, как теперь, — немного получше будет, а все так
же.
Теперь, Верочка, эти мысли уж ясно видны в жизни, и написаны другие книги, другими людьми, которые находят, что эти мысли хороши, но удивительного нет в
них ничего, и теперь, Верочка, эти мысли носятся в воздухе, как аромат в полях, когда приходит пора цветов;
они повсюду проникают, ты
их слышала даже от твоей пьяной матери, говорившей тебе, что надобно жить и почему надобно жить обманом и обиранием; она хотела говорить против твоих мыслей, а сама развивала твои
же мысли; ты
их слышала от наглой, испорченной француженки, которая таскает за собою своего любовника, будто горничную, делает из
него все, что хочет, и все-таки, лишь опомнится, находит, что она не имеет своей воли, должна угождать, принуждать себя, что это очень тяжело, — уж ей ли, кажется, не жить с ее Сергеем, и добрым, и деликатным, и мягким, — а она говорит все-таки: «и даже мне, такой дурной, такие отношения дурны».
А вот что странно, Верочка, что есть такие
же люди, у которых нет этого желания, у которых совсем другие желания, и
им, пожалуй, покажется странно, с какими мыслями ты, мой друг, засыпаешь в первый вечер твоей любви, что от мысли о себе, о своем милом, о своей любви, ты перешла к мыслям, что всем людям надобно быть счастливыми, и что надобно помогать этому скорее прийти.
Что это? учитель уж и позабыл было про свою фантастическую невесту, хотел было сказать «не имею на примете», но вспомнил: «ах, да ведь она подслушивала!»
Ему стало смешно, — ведь какую глупость тогда придумал! Как это я сочинил такую аллегорию, да и вовсе не нужно было! Ну вот, подите
же, говорят, пропаганда вредна — вон, как на нее подействовала пропаганда, когда у ней сердце чисто и не расположено к вредному; ну, подслушала и поняла, так мне какое дело?
Верочка сначала едва удерживалась от слишком заметной улыбки, но постепенно ей стало казаться, — как это ей стало казаться? — нет, это не так, нет, это так! что Лопухов, хоть отвечал Марье Алексевне, но говорит не с Марьей Алексевною, а с нею, Верочкою, что над Марьей Алексевною
он подшучивает, серьезно
же и правду, и только правду, говорит одной ей, Верочке.
По-видимому, частный смысл ее слов, — надежда сбить плату, — противоречил ее
же мнению о Дмитрии Сергеиче (не о Лопухове, а о Дмитрии Сергеиче), как об алчном пройдохе: с какой стати корыстолюбец будет поступаться в деньгах для нашей бедности? а если Дмитрий Сергеич поступился, то, по — настоящему, следовало бы ей разочароваться в
нем, увидеть в
нем человека легкомысленного и, следовательно, вредного.
Но у
них есть другой, такой
же вредный вид этой слабости:
они подвержены повальному обольщению.