— Стрижки, вставать! — разносится ее голос по комнате. — Нечего-нечего лентяйничать, на уборку опоздаете,
того и гляди. Живо у меня, не то водой окачу.
Неточные совпадения
— Я не выдам, — поняв, наконец, что от нее требовалось, проговорила Дуня. — Вот
те Христос, не выдам! —
И истово перекрестилась,
глядя на серые осенние небеса.
Та тупо
глянула на нее
и, лениво поведя плечами, произнесла...
— Хи-хи-хи! Эвона командирша-то! — засмеялась Васса. — Небось нос тебе не откусит тетя Леля. Ишь ты, сама не идет
и Дуню не пущает! Куды, как ладно! Дунюшка, — смягчая до нежности свой резкий голос, обратилась к девочке Васса, — пойдешь с нами, я тебе сахарцу дам? —
и она заискивающе
глянула в глаза Дуне. Голубые глазки не
то испуганно, не
то недоверчиво поднялись на Вассу.
— Не спрашивай, ничего не спрашивай… Гадалка все видит, все знает
и без вопросов… Насквозь тебя
глядит. Все примечай за мною
и делай
то же,
и все твои заветные желания исполнятся не позже конца недели…
Дети, не любившие Жилинского,
глядели на него смущенно
и неприветливо. Слишком уже досаждал он даже маленьким стрижкам, кормя их несвежей провизией в их
и без
того скудные обеды.
Уже отправляясь на прогулку, чинно выступая подле Дорушки, среди бесконечной вереницы пар по широкому, уличному тротуару
и глядя на высокие дома
и роскошные магазины, Дуня с ужасом думала о
том, как бы ей не пришлось попасть в число «счастливых», назначенных на завтра в гости к попечительнице.
Задумались девушки… Забылась Дуня,
глядя на светлые, сказочно-прекрасные краски неба
и моря… Снова вспомнилась деревня… Такая же беспредельность нив, пашен… Зеленые леса
и то же, все
то же голубое небо со струившимся с него золотым потоком солнечных бликов
и лучей.
Любочка замечталась тоже.
Глядя на свои беленькие, как у барышни, нежные ручки, думала девушка о
том, что ждет ее впереди… Ужели же все
та же трудовая жизнь бедной сельской школьной учительницы, а в лучшем случае городской? Ужели не явится прекрасный принц, как в сказке,
и не освободит ее, Любочку, всеми признанную красавицу, из этой тюрьмы труда
и беспросветной рабочей доли? Не освободит, не возьмет замуж, не станет лелеять
и холить,
и заботиться о ней всю жизнь…
Она была бела, как белый борт лодки, носившей ее имя. Отчаянием горели ее глаза… Весь ужас сознания неминуемой гибели
глядел из них, полчаса еще
тому назад таких радостных
и счастливых. Нан слегка поднялась
и вытянулась у борта.
— И такой скверный анекдот, что сена хоть бы клок в целом хозяйстве! — продолжал Плюшкин. — Да и в самом деле, как прибережешь его? землишка маленькая, мужик ленив, работать не любит, думает, как бы в кабак…
того и гляди, пойдешь на старости лет по миру!
— Да-с! конечно-с! Это штука довольно мудреная!.. Впрочем, эти азиатские курки часто осекаются, если дурно смазаны или не довольно крепко прижмешь пальцем; признаюсь, не люблю я также винтовок черкесских; они как-то нашему брату неприличны: приклад маленький —
того и гляди, нос обожжет… Зато уж шашки у них — просто мое почтение!
«Да, Василий Дмитрич, худо; пришли бы вы ко мне деньками двумя пораньше — и ничего бы, как рукой бы снял; а теперь у вас воспаление, вон что;
того и гляди антонов огонь сделается».
Неточные совпадения
Он в
том покое поселился, // Где деревенский старожил // Лет сорок с ключницей бранился, // В окно смотрел
и мух давил. // Всё было просто: пол дубовый, // Два шкафа, стол, диван пуховый, // Нигде ни пятнышка чернил. // Онегин шкафы отворил; // В одном нашел тетрадь расхода, // В другом наливок целый строй, // Кувшины с яблочной водой //
И календарь осьмого года: // Старик, имея много дел, // В иные книги не
глядел.
Так мысль ее далече бродит: // Забыт
и свет
и шумный бал, // А глаз меж
тем с нее не сводит // Какой-то важный генерал. // Друг другу тетушки мигнули, //
И локтем Таню враз толкнули, //
И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где? что там такое?» — // «Ну, что бы ни было,
гляди… // В
той кучке, видишь? впереди, // Там, где еще в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»
Ей-ей! не
то, чтоб содрогнулась // Иль стала вдруг бледна, красна… // У ней
и бровь не шевельнулась; // Не сжала даже губ она. // Хоть он
глядел нельзя прилежней, // Но
и следов Татьяны прежней // Не мог Онегин обрести. // С ней речь хотел он завести //
И —
и не мог. Она спросила, // Давно ль он здесь, откуда он //
И не из их ли уж сторон? // Потом к супругу обратила // Усталый взгляд; скользнула вон… //
И недвижим остался он.
Желать обнять у вас колени //
И, зарыдав, у ваших ног // Излить мольбы, признанья, пени, // Всё, всё, что выразить бы мог, // А между
тем притворным хладом // Вооружать
и речь
и взор, // Вести спокойный разговор, //
Глядеть на вас веселым взглядом!..
Весь вечер Ленский был рассеян, //
То молчалив,
то весел вновь; // Но
тот, кто музою взлелеян, // Всегда таков: нахмуря бровь, // Садился он за клавикорды //
И брал на них одни аккорды, //
То, к Ольге взоры устремив, // Шептал: не правда ль? я счастлив. // Но поздно; время ехать. Сжалось // В нем сердце, полное тоской; // Прощаясь с девой молодой, // Оно как будто разрывалось. // Она
глядит ему в лицо. // «Что с вами?» — «Так». —
И на крыльцо.