Неточные совпадения
Бабушка
не по
дням, а по часам стареет. Все лицо излучилось морщинами, ходит
не иначе, как опираясь на палку, и все кряхтит.
А через три
дня положили ее рядышком с Дуниной матерью, под деревянный крест на погосте, у которого сама она частенько молилась за упокой души покойницы-дочки. Соседи подобрали Дуню, скорее испуганную неожиданностью, нежели убитую горем. Бабушку Маремьяну Дуняша больше побаивалась, нежели любила. Сурова была бабушка, взыскательна и требовательна
не в меру. Чуть что, и за косичку и за ушенко оттреплет и без ужина отправит спать.
— За
дело,
не беспокойтесь, милейшая. Зря
не обидим никого. Эта негодница Лихарева работать
не захотела. А когда я ее заставлять стала, палец себе наколола до крови нарочно, чтобы настоять на своем… Ну, вот я ее и послала к печке. Пусть постоит да поразмыслит на досуге, хорошо ли так поступать!
— Принцессы какие! Королевны, скажите пожалуйста! Масло им, видите ли, несвежее! Ха, ха!.. — ворчал он, шариком катаясь по столовой. — Небось забыли, что в подвалах-то в детстве
не евши
днями высиживали. Привередницы! Барышни! Сделай милость! — все больше и больше хорохорился толстяк.
Учитель пения из семинаристов, болезненный, раздражительный, из неудавшихся священников, предназначавший себя к духовной деятельности и вышедший из семинарии за какую-то провинность, зол за свою исковерканную жизнь на весь мир. Приюток он считает за своих личных врагов, и нет
дня, чтобы он жестоко
не накричал на ту или другую из воспитанниц.
— Раздевайся скорее и ложись… Уж бог с тобою, мыться
не надо. Глаза
не смотрят, вижу, — произнесла Елена Дмитриевна и, собственноручно
раздев сморившуюся Дуню, уложила девочку в постель.
Всегда спокойная, ровная, одинаковая со всеми. А уж такая добрая, что и сказать нельзя… Чуть от кого-нибудь перепадет конфетка ли, пастилка или просто кусок сахару Дорушке, ни на минуту
не задумываясь,
разделит его на массу мелких кусочков девочка и раздаст подружкам, кто поближе стоит. А то и себя забудет, отдаст и свой кусочек.
Имея в своем распоряжении среднее отделение приюта, Павла Артемьевна
не ограничивалась, однако, своей воспитательною ролью среди вверенных ее наблюдению подростков. Пользуясь своими правами рукодельной наставницы, она то и
дело вмешивалась в
дела старшего и младшего отделения. Постоянные недоразумения на этой почве с доброй и мягкой тетей Лелей или сдержанной, вдумчивой Антониной Николаевной отнюдь
не умеряли воспитательный пыл Павлы Артемьевны.
Задавание уроков к следующему
дню не практиковалось в приюте. На выучивание их
не хватало времени, так как уборка, стирка, глажение, а больше всего рукодельные работы занимали все время воспитанниц. Заучивалось все с «голоса» преподавателя, тут же в классной. Молитвы, стихи, грамматические правила, название, имена, года — все это выписывалось на доске наставницами и законоучителем и хором затверживалось старшими девочками.
— Сапоги
не надо… В одних чулках пойдем, чтобы
не услыхали. Сама знаешь, по головке
не больно погладят, коли встретит кто. Нас и днем-то в чужие отделения
не пущают, а сейчас поймают — беда! Юбку накинь… так… ну ладно. Ступай за мною.
Последняя величавым торжественным жестом перенесла палец от
дна блюдца к своему лицу и стала производить движения у себя по лбу, по щекам, по носу, по обе стороны носа, вокруг глаз и подбородка. И в то же время
не переставала ронять слова глухим, деланным голосом.
Индеец
не мог бы придумать для себя лучшей татуировки. Глаза Вассы, замкнутые в черных кольцах, были точно в очках… На конце носа сидела комическая клякса из сажи… Над бровями были выведены другие брови… Вокруг рта, на лбу, на щеках целая географическая карта рек с притоками морей и озер… Сажа, образовавшаяся от копоти над
дном блюдечка, сделала свое
дело!
Но лучшей рукодельницей во всем приюте считалась Паланя, «цыганка»… Перед нею в пяльцах была растянута великолепно исполненная полоса английского шитья, наложенного на клеенку. Хитрый, замечательно искусно выполненный рисунок белым шелком по французскому батисту
не мог
не восхищать «понимающую» публику, знатоков
дела. Паланя сама великолепно сознавала цену подобной работе и очень гордилась ею. Она с особенной тщательностью разгладила пальцами прошивку и загоревшимися глазами любовалась ею.
Ну, да
дело прошлое, былого
не исправишь никак!
Избранницам завидовали все, так как мечтою каждой девочки,
не только стрижки, но и «старшей», было провести хоть часик в роскошной квартире баронессы, где было столько сказочно-прекрасных вещей, где целый
день звучал рояль и подавались на обед такие царски-изысканные блюда!
В первую минуту толстяк так смутился, что
не мог сообразить, в чем
дело. Он силился подняться, встать на ноги и
не мог. Только беспомощно махал в воздухе короткими толстыми руками. Доктор бросился к нему на помощь, подхватил под мышки смущенного Жилинского и поставил его на ноги.
Павел Семенович испуганно косится на дверь.
Не ровен час, войдет еще кто-нибудь. Узнают причину… И ему
не лестно. Кормит он, действительно, плохо воспитанниц… По дешевой цене скупает продукты, чтобы экономию собрать побольше, показать при расчете, как он умело, хорошо ведет
дело… Местом дорожит… Семья у него… Дети… сынишка… Виноват он, правда, перед воспитанницами. Ради собственной выгоды их
не щадил… А эта девочка, дурочка, можно сказать, а его нехотя сейчас пристыдила…
— Мне она начинает нравиться, — тоном взрослой девушки,
не сводя глаз с Дуни, произнесла Нан, ни к кому особенно
не обращаясь, — у нее, у этой крошки, есть характер! — И ее маленькие глазки впились зорко в голубые, как
день мая, глаза Дуни.
Девочке своей она поручит место мастерицы и закройщицы, возьмет ей еще двух девиц-швеек на помощь, и, даст господь, они наработают с нею, Аксиньей,
не одну копейку на черный
день.
Однако и Дуня
не лишена дружбы Дорушки, очень доброй по природе. Несмотря на новых подруг, Дорушка по-прежнему раздает свои гостинцы подругам, и делится добрячка с ними каждым куском. По-прежнему ровна и ласкова она со всеми, а с Дуней ласковее всех, но нет теперь времени Дорушке посвящать все свои досуги Дуне. Целыми
днями просиживает она за работой. Изучает выкройки, образцы… Шьет больше, нежели требуется в приюте, словом, всячески готовится к сложной роли будущей хозяйки мастерской.
Век
не забудет этого
дня прощанья Дуня… Ласковая, чуткая, сердечная, как мать родная, любящая их тетя Леля оставляла их, чтобы принять более нуждающихся в ее ласке новых маленьких стрижек и сдавала их на руки строгой, суровой и требовательной Павле Артемьевне, передавшей в свою очередь своих подростков-среднеотделенок «педагогичке» Антонине Николаевне, воспитанницы которой уже были определены на места.
— Ага! Стало быть, за меня будут исполнять всю черную работу! Превосходно! — весело рассмеялась новенькая. — Я ничего
не имею против, чтобы за меня стирали в прачечной и исполняли мое
дело по уборке приюта. Я согласна! — и она кивнула головкой снова вспыхнувшей Феничке и закружилась снова по кругу, припевая в такт кружению: — Раз, два, три! Раз, два, три!
С первых же слов по бледному лицу своей благодетельницы Наташа поняла, в чем
дело, и с отчаянием
не привыкшего сдерживать свои порывы избалованного ребенка бурно отдалась горю.
Услышала и Дорушкины заветные мечты… Расширить
дело матери… Взять себе в помощницы всех приюток,
не получивших места, оставшихся хотя бы временно без определенных занятий. И у крошки Оли Чурковой узнала цель ее маленькой жизни: вытащить из нищеты бабушку, собственным трудом содержать ее, работая где-нибудь в белошвейной поденно.
А между тем такое ласковое участие с ее стороны много прочнее и скорее проложит ей путь к детским сердцам, поможет запастись детским доверием в трудном
деле воспитания сорока девочек и даст ей самой больше спокойствия, пожалуй. Да-да, она была глубоко
не права порою. Строгость никогда
не вредна. Она необходима… Но ее суровость, ее грубость с детьми, разве они имели что-либо общее со строгостью?!
Напрасно отговаривала Павла Артемьевна Наташу брать на себя непосильный еще ей после болезни труд; девочка так трогательно молила разрешить ей поработать наравне со всеми, так убедительно доказывала, что сейчас она сильная и окрепшая как никогда и что сама она
не возьмется за слишком тяжелое
дело, что Павле Артемьевне, особенно светло настроенной после говенья, оставалось только согласиться с нею.
— А нам что за
дело до гостей! Надеюсь, они
не съедят нашего завтрака, оставят кое-что и на нашу долю! — беспечно и весело отвечала Наташа.
Девочка помимо собственной воли проронила эту фразу и теперь, краснея до ушей,
не знала, куда
девать глаза от стыда и страха.
—
Не твое
дело! — фыркнула таким же шепотом Феничка и преспокойно облизала лезвие ножа с обоих концов, к немалому удовольствию Наташи.
К сожалению,
дела требовали моего присутствия в Тифлисе и я
не могла приехать даже на похороны твоих близких.
— Вот, тетя Маро, кто мне помогал переносить тяжелые
дни! Ну,
не правда ли, ведь она прелесть, моя Дуняша! Я же говорила… И когда вы будете навещать меня в приюте, вы должны получше познакомиться с нею…
Не правда ли, ведь вы будете навещать меня, да?
— Спасибо, Дуня, — произнесла она, наконец, — с этого
дня я
не буду такой печальной… Ты мне пришла на помощь в тяжелую минутку, и этого я
не забуду тебе никогда, никогда!
В рабочей комнате непрерывно целый
день горят лампы. Наступили темные
дни. Первое декабря
не за горами. В три-четыре часа уже темнеет на дворе.
Потому
днем бы
не допустили…
Только на другой
день посыльный принес заболевшей от волнения Екатерине Ивановне письмо от Сони, где девушка слезно молила «ради Христа добрую благодетельницу»
не возвращать ее в приют,
не отнимать у нее последней радости,
не лишать давно желанной и теперь исполненной заветной мечты.
—
Не твое
дело! — вспыхнула Любочка.
Весь
день девушка была сама
не своя, ходила как сонная, ничего
не видя и
не слыша, была рассеянна, как никогда, и отвечала невпопад.
— Дорушка, на весла. Я тоже, — возбужденно говорила молоденькая баронесса. — Дуняша, ты на руль.
Не умеешь править? Вздор! Это очень просто. Тяни за веревку, направо и налево. Вот так. Налево — сюда. Да ты только меня слушайся, что я буду говорить, и
дело в шляпе. Без команды
не двигай рулем. Поняла?
Однако узкая, похожая на большой ручей в этом месте река Сестра, обросшая деревьями и кустарниками на каждом шагу,
не представляла особого удобства для прогулки. Весла поминутно достигали
дна, зацеплялись за корни подводных растений и грозили сломаться ежеминутно. Нан сердилась.
Она
не договорила… Холодная струйка словно ужалила ей ноги сквозь тонкие туфли и ажурный чулок… Зажурчало посередине под
дном лодки… И неожиданно еще с большим напором хлынула холодная струя…