Неточные совпадения
— Ради Бога, — лепечу я в волнении,
все сильнее
и сильнее охватывающем меня, — не обращайте внимание на это. Увидите, я
все пересилю, я буду стараться, буду работать… примите
только меня на ваши курсы, умоляю вас!
Ах, какое мне до них
всех, в сущности, дело! Сию минуту на свете нас
только двое: я
и мой маленький принц!
— Господа! — прерывает мои мысли запыхавшаяся классная дама, — пожалуйте
все вниз на сцену. Члены конференции уже там
и ждут вас.
Только, господа, пожалуйста, потише.
— Ты
все та же неисправимая мечтательница
и шалунья, какою была в институте, — говорит она с милой
и грустной улыбкой. —
Все у тебя принцы да рыцари… Догадываюсь: рыцарь — твой муж, а принц — ребенок. Ведь верно?.. А вот я со дня смерти мамы так несчастна, милая Лида! Одно
только искусство меня может воскресить.
Тут
только я вспоминаю, что помимо сцены существует зрительный зал по ту сторону рампы. Поворачиваю туда голову
и замираю. Десятки биноклей направлены на сцену. Оживленный говор, пестрота, нарядов сногсшибательные шляпы с колышущимися на них перьями, подвижные бритые лица актеров
и, наконец, первый ряд, занятый администрацией
и «светилами» нашей образцовой сцены, —
все это смешалось в моих глазах.
Лидии Чермиловой нет. Вместо нее Мцыри. В него я перевоплощаюсь, в нем живу. Как жаль
только, что голос мой слаб, как у девочки,
и что
весь мой облик, со светло-русыми, постоянно растрепанными волосами, так мало напоминает того прекрасного юного грузина, исполненного мужества, энергии
и красоты…
— Должны почитать
и уважать меня пуще
всех остальных, барышни, потому как, обладая подобным контрабасом (он любезно-ласково похлопал себя при этом с самодовольным видом по горлу), я буду, несомненно, играть
только благородных папаш, а вы — моих дочек.
— На сцене не
все ярко
и прекрасно. О, на сцене куда больше колючих терний, чем на ином пути…
И ради развлечения сюда приходить не стой, да
и нельзя. В алтарь не вступают со смехом. Где великое служение искусству, там жертвоприношение
и только. Да.
— Господа, — после продолжительной паузы, произнес Коршунов, — я не могу не поклониться низко-низко за
все только что слышанное коллеге Орловой. Позвольте, Саня, дорогой товарищ, пожать вашу руку, как светлой личности
и милой сестре.
— Ну, брат Боря, теперь тебе крышка. Этот Владимир Кареев — будущий гений, уверяю тебя, — успел шепнуть неугомонный Боб Коршунову, которого
все мы до сих пор считали из ряда вон выходящим талантом. — У него в лице что-то такое, знаешь, сократовское… Одним словом, гений, да
и только, уверяю тебя.
Каждый из нас должен прочесть кусок прозы
и стихи, как нас учил эти четыре месяца «маэстро». Мы волнуемся, каждый по-своему. Я
вся дрожу мелкой дрожью. Маруся Алсуфьева шепчет
все молитвы, какие
только знает наизусть. Ксения Шепталова пьет из китайского флакончика валерьяновые капли, разведенные в воде. Лили Тоберг плачет. Ольга то крестит себе «подложечку», то хватает
и жмет мои пальцы холодною как лед рукою. Саня Орлова верна себе: стиснула побелевшие губы, нахмурила брови, насупилась
и молчит.
— Лорды
и джентльмены! (хотя джентльмен, кроме самого оратора,
всего только один, в лице Володи Кареева).
И вы, миледи! Сия юная дочь народа выказала пример исключительного самопожертвования
и великодушия,
и за это я позволяю себе поднять сей сосуд с китайским нектаром, — он поднял стакан с чаем, —
и осушить его за ее здоровье
и облобызать ее благородную руку. Миледи, — обратился он к Саше, ни слова не понявшей из его речи, — разрешите облобызать вашу руку в знак моего глубокого уважения к вам.
С Султаной, по обыкновению, не
все благополучно. Она слишком сильным раствором хватила себе лицо
и теперь мечется на сцене, черная, как сажа, с выставленными вперед растопыренными пальцами, тоже черными, словно
только что вылезшая из трубы.
Все мои однокурсники перешли на второй курс. «Маэстро» доволен. Султана не экзаменовалась: она вольнослушательница. Она
только «присутствовала»
и тотчас после экзаменов исчезла куда-то, захватив перчатки Шепталовой
и зонтик Ольги.
Ах, зачем он молчит, не делает замечаний, не бранит нас больше? На сцене точно продолжают везти какой-то тяжелый скрипучий воз. Даже Борис спустил свой «тон», чувствуя свое полное бессилие вывезти на своих плечах репетицию. Один
только Вася Рудольф добросовестно читает свои монологи. Суфлер Володя Кареев, сменивший его, даже не суфлирует:
все равно на сцене путаница
и неразбериха. Вот сбились, спутались
и замолчали совсем.
Всего только полтора месяца прошло со дня тяжелого случая, закончившегося уходом любимого «маэстро», а кажется, что больше года уже пролетело с того злополучного часа. Он действительно, потерян для нас —
и безвозвратно. Ушел «маэстро»
и как будто унес с собою нашу беспечную юность, наше веселое ребячество.
Дальше живет Громов, заместивший Кремнева, который уехал играть в провинцию. Громов — не
только актер, но
и режиссер нашей труппы. Это красивый, видный сорокасемилетний господин, похожий больше на английского лорда, нежели на актера. Он дал слово взять
всю труппу «в ежовые рукавицы»,
и мы его боимся как огня.
Все занятые в главной пьесе ушли. Остались
только я
и Витя Толин, играющий сегодня в водевиле. Говорим о том, какие у нас были лица, когда появился Громов. Это
все вышло так неожиданно, что бедные музыканты
и певцы совсем позабыли про ужин. Смотрим друг на друга
и беззвучно хохочем. Глядя на нас, смеется
и маленький принц. Появляется Матреша
и с испуганным лицом шепчет...
Когда-то я была сама больна ею еще в институте
и помню
весь ужас этой болезни.
И теперь эту чашу страданий придется выпить ему — маленькому драгоценному для меня существу, на пути которого, по моему мнению, должны были цвести одни
только розы. Что-то словно надорвалось в глубине моего сердца.
— В больницу? Его? Маленького принца? Никогда! — Это «никогда» срывается так громко, что разносится по
всему дому.
И не
только «сумасшедший верх», но
и внизу у Дашковской происходит переполох.
Весь дом поднимается сразу. Приходят ко мне, советуют, уговаривают, просят.
И теперь
только впервые я поняла
всю тяжесть,
всю ужасную ответственность доли артистки: смеяться сквозь рыдания, шутить с разрывающимся сердцем, плясать, прыгать
и напевать веселые песенки, когда душа погрузилась в самую глубину необъятного моря страданий!
—
И не воображайте, — хмурится Громов. — Работать надо, а не важничать прежде
всего.
И если есть овации
и подношения, так это потому
только, что вы — бенефициантка.
И дачная публика всегда снисходительна. Поняли?
Балетные ученики шумно сбегают с лестницы, торопясь на свои репетиции в Мариинский театр,
и так же горячо приветствуют меня, точно мы не виделись, по крайней мере, три года. А
всего три месяца
только прошло со дня переходного испытания на третий курс.
Теперь у
всех нас одна горячая, заветная мечта — попасть на Образцовую сцену. Уже заранее объявлено, что есть
только две вакансии: одна женская
и одна мужская, на которые, разумеется,
и определят более талантливых, более достойных из нас.
Совершенно разбитые физически
и нравственно, разошлись мы поздно вечером по нашим углам.
Всю ночь напролет я проворочалась в моей постели с думами о завтрашнем дне
и только под утро забылась тяжелым кошмарным сном.
Неточные совпадения
А тот… но после
всё расскажем, // Не правда ль?
Всей ее родне // Мы Таню завтра же покажем. // Жаль, разъезжать нет мочи мне: // Едва, едва таскаю ноги. // Но вы замучены с дороги; // Пойдемте вместе отдохнуть… // Ох, силы нет… устала грудь… // Мне тяжела теперь
и радость, // Не
только грусть… душа моя, // Уж никуда не годна я… // Под старость жизнь такая гадость…» //
И тут, совсем утомлена, // В слезах раскашлялась она.
Увы, на разные забавы // Я много жизни погубил! // Но если б не страдали нравы, // Я балы б до сих пор любил. // Люблю я бешеную младость, //
И тесноту,
и блеск,
и радость, //
И дам обдуманный наряд; // Люблю их ножки;
только вряд // Найдете вы в России целой // Три пары стройных женских ног. // Ах! долго я забыть не мог // Две ножки… Грустный, охладелый, // Я
всё их помню,
и во сне // Они тревожат сердце мне.
В тот год осенняя погода // Стояла долго на дворе, // Зимы ждала, ждала природа. // Снег выпал
только в январе // На третье в ночь. Проснувшись рано, // В окно увидела Татьяна // Поутру побелевший двор, // Куртины, кровли
и забор, // На стеклах легкие узоры, // Деревья в зимнем серебре, // Сорок веселых на дворе //
И мягко устланные горы // Зимы блистательным ковром. //
Всё ярко,
всё бело кругом.
Полицеймейстер, точно, был чудотворец: как
только услышал он, в чем дело, в ту ж минуту кликнул квартального, бойкого малого в лакированных ботфортах,
и, кажется,
всего два слова шепнул ему на ухо да прибавил
только: «Понимаешь!» — а уж там, в другой комнате, в продолжение того времени, как гости резалися в вист, появилась на столе белуга, осетры, семга, икра паюсная, икра свежепросольная, селедки, севрюжки, сыры, копченые языки
и балыки, — это
все было со стороны рыбного ряда.
— Вот он вас проведет в присутствие! — сказал Иван Антонович, кивнув головою,
и один из священнодействующих, тут же находившихся, приносивший с таким усердием жертвы Фемиде, что оба рукава лопнули на локтях
и давно лезла оттуда подкладка, за что
и получил в свое время коллежского регистратора, прислужился нашим приятелям, как некогда Виргилий прислужился Данту, [Древнеримский поэт Вергилий (70–19 гг. до н. э.) в поэме Данте Алигьери (1265–1321) «Божественная комедия» через Ад
и Чистилище провожает автора до Рая.]
и провел их в комнату присутствия, где стояли одни
только широкие кресла
и в них перед столом, за зерцалом [Зерцало — трехгранная пирамида с указами Петра I, стоявшая на столе во
всех присутственных местах.]
и двумя толстыми книгами, сидел один, как солнце, председатель.