Неточные совпадения
Потом, покончив
с ними и все еще не сходя
с колен деда, я прислушивалась внимательным и жадным ухом к
тому,
что он говорит
с моим отцом.
— Князь Юлико…
то есть король (поправляю я себя мысленно), знаете ли вы,
что будет
с вами?
— Страшно, джаным: у Израила мать есть, сестра есть… и еще сестра… много сестер… На всех угодить надо… Страшно… А, да
что уж, — неожиданно прибавила она и вдруг залилась раскатистым смехом, — свадьба будет, новый бешмет будет, барана зажарят, палить будут, джигитовка… Славно! И все для Бэллы!.. Ну, айда, бежим, а
то заметят! — и мы
с гиканьем и смехом отпрянули от окна и бросились к себе, разбудив по дороге заворчавшую Анну и Юлико.
И оба звонко расхохотались, сами не зная
чему —
тому ли,
что отец их не может кусаться, или
что оба они молоды, счастливы и
что вся жизнь улыбается им, как интересная сказка
с чудесным началом.
Я догнала его только у обрыва, куда он вскарабкался
с ловкостью кошки, и, не отдавая себе отчета в
том,
что делаю, схватила его за рукав бешмета.
— Обо всем,
что слышала и видела и сегодня и в
ту ночь в горах, когда ты уговаривался
с этими же душманами.
Но слова горца, очевидно, истощили последнее терпение отца. Он сорвал со стены нагайку и взмахнул ею. Раздался пронзительный крик. Вслед за этим, прежде
чем кто-либо успел опомниться, в руках Абрека что-то блеснуло. Он бросился на отца
с поднятым кинжалом, но в
ту же минуту сильные руки Брагима схватили его сзади.
— Я верю и сознаю,
что не легко вам будет это. Особенно трудно вам будет поладить
с Ниной и стать для моей девочки второй матерью. Нина — дикий цветок. Привить его к чужой почве будет трудно. Но
с вашим уменьем,
с вашей мудрой головкой вы добьетесь ее любви, я в этом уверен. А раз она полюбит,
то делается мягкой, как воск. Она добрая девочка. У нее настоящее южное отзывчивое и преданное сердечко.
Тогда я поняла,
что меня звал Юлико, лежавший в соседней комнате. И странное дело, мои страданья как-то разом стихли. Я почувствовала,
что там, за стеною, были более сильные страдания, более тяжелые муки, нежели мои. Юлико терпеливо лежал, как и всегда
с тех пор, как упал, подкошенный недугом. До него, вероятно, долетали звуки пира и музыки и веселый говор гостей. Но о нем позабыли. Я сама теперь только вспомнила,
что еще накануне обещала принести ему фруктов и конфект от обеда. Обещала и… позабыла…
Я шла наугад, потому
что черные тучи крыли небо и ни зги не было видно кругом. Воздух, насыщенный электричеством, был душен
тою нестерпимою духотою, которая саднит горло, кружит голову и мучит жаждой. Я шла,
с ужасом прислушиваясь к отдаленным раскатам грома, гулко повторяемым горным эхом.
И вдруг я увидела
то,
чего никогда не забуду. Извилистая золотая стрела молнии, сорвавшись
с неба, ударила в соседний утес, и громадный кусок глыбы оторвался от скалы и полетел в бездну, прямо в объятия ревущего горного потока. В
ту же минуту отчаянный крик раздался по
ту сторону утеса… Ответный крик вырвался из моей груди, и я потеряла сознание.
Не отдавая себе отчета в
том,
что делаю, я в один миг соскочила
с постели, подбежала к кроватке Краснушки, взобралась на нее, как была, босая, в одной сорочке, и, усевшись в ногах девочки, спрашивала дрожащим от радостного волнения голосом...
Мне казалось теперь,
что я давно знаю и люблю эту рыженькую воспитанницу, так бессердечно трунившую надо мною всего несколько минут
тому назад. Ведь она была в Мцхете, она видела мою родину, мое бирюзовое небо, мои изумрудные долины и высокие горы, подернутые розоватым туманом, далекие горы
с седыми вершинами!..
Я молча спрыгнула
с ее постели и пошла к себе. Мне было стыдно и больно за
то,
что я не сумела скрыть моего порыва перед всеми этими злыми, безжалостными девчонками. Молча легла я в свою постель, зарылась в подушку
с глазами полными слез, и… тотчас же в моей памяти возникли дорогие картины…
Первый урок был батюшкин. Я узнала это за столом, в
то время как
с трудом заставляла себя выпить жидкий, отдающий мочалою чай и съесть казенную сухую булку. Узнала и
то,
что Закону Божию все учились прилежно и
что дружно «обожали» батюшку, относившегося равно отечески-справедливо ко всему классу. Сегодня меня, казалось, оставили в покое, только рыженькая Запольская сердито-насмешливо бросила в мою сторону...
Я вспыхнула и оглянулась кругом. Ни одного сочувствующего лица, ни одного ласкового взгляда!.. И это были дети, маленькие девочки, слетевшиеся сюда еще так недавно
с разных концов России, прощавшиеся со своими родителями всего каких-нибудь два месяца
тому назад так же нежно, как я только
что прощалась
с моим ненаглядным папой! Да неужели их детские сердечки успели так зачерстветь в этот короткий срок?..
Очевидно, она не поверила мне! Она приняла за бред
то,
что было со мною и
что я
с такой горячностью рассказывала ей!.. Я не стала ее разубеждать. Пусть считает бредом мою полную происшествий маленькую жизнь эта странная, поэтичная девушка!..
— Ах, вы, разбойницы, — рассмеялся доктор, — ну, да уж
что с вами делать… Только смотрите, чтоб в последний раз эта болезнь физики
с вами приключилась, а
то головой выдам кому следует: скажу,
что вы вместо своей температуры чайную измеряете!
В
то время как на уроках других учителей на кафедре красовались красиво обернутые протечной бумагой мелки
с красными, голубыми и розовыми бантиками, — на уроке Церни лежал небрежно брошенный обломок или, вернее, обгрызок мелка, едва умещавшийся в руках. В чернильнице постоянно плавали мухи, а перо клалось умышленно такое,
что им едва-едва можно было расписаться в классном журнале.
— Я очень доволен,
что вы сознались. Раскаяние должно послужить вам наказанием.
Что касается меня,
то я не хочу заниматься
с девочками, у которых нет сердца. Завтра же меня здесь не будет.
Fraulein Генинг, ничего не понимавшая из
того,
что случилось, помчалась со свечой на паперть в сопровождении служанок. Через несколько минут они вернулись, неся на руках бесчувственную Люду;
с ними была еще третья девушка в длинном белом «собственном» платье. Она приехала в этот вечер из гостей и пробиралась на ночлег в
то время, когда я дежурила на паперти. Я была уничтожена… Девушка в белом и оказалась
тем страшным лунатиком, который так испугал меня. Мне было обидно, совестно, неловко…
Каково же было мое изумление и негодование, когда я увидела мою Люду, моего единственного первого друга, между Маней Ивановой и торжествующей Крошкой — моими злейшими врагами!.. Я сразу поняла,
что они воспользовались нашею ссорою
с Людою, чтобы, назло мне, привлечь ее к себе и сделать ее подругою, товаркою. Их я поняла, но Люда, Люда, как она согласилась подружиться
с ними?.. Неужели она не догадалась, сколько обиды и горечи нанесла этим поступком моему и без
того измученному сердцу? А я так любила ее!..
Кругом кричали, спорили, шептались, но я ничего не слышала… Моя голова горела от навязчивой мысли, бросавшей меня
то в жар,
то в холод: «
Что с Людой,
что с моей бедной, маленькой Галочкой?»
Я смутно помню,
что говорила классная дама и инспектриса, опять пожаловавшая в класс по новому приглашению Пугача, но отлично помню
ту безумную радость, дошедшую до восторга, когда, по приказанию ее, Арно стерла
с красной доски мою фамилию и потребовала, чтобы я сняла передник.
Неточные совпадения
Я плачу… если вашей Тани // Вы не забыли до сих пор, //
То знайте: колкость вашей брани, // Холодный, строгий разговор, // Когда б в моей лишь было власти, // Я предпочла б обидной страсти // И этим письмам и слезам. // К моим младенческим мечтам // Тогда имели вы хоть жалость, // Хоть уважение к летам… // А нынче! —
что к моим ногам // Вас привело? какая малость! // Как
с вашим сердцем и умом // Быть чувства мелкого рабом?
Бывало, льстивый голос света // В нем злую храбрость выхвалял: // Он, правда, в туз из пистолета // В пяти саженях попадал, // И
то сказать,
что и в сраженье // Раз в настоящем упоенье // Он отличился, смело в грязь //
С коня калмыцкого свалясь, // Как зюзя пьяный, и французам // Достался в плен: драгой залог! // Новейший Регул, чести бог, // Готовый вновь предаться узам, // Чтоб каждым утром у Вери // В долг осушать бутылки три.
То был приятный, благородный, // Короткий вызов, иль картель: // Учтиво,
с ясностью холодной // Звал друга Ленский на дуэль. // Онегин
с первого движенья, // К послу такого порученья // Оборотясь, без лишних слов // Сказал,
что он всегда готов. // Зарецкий встал без объяснений; // Остаться доле не хотел, // Имея дома много дел, // И тотчас вышел; но Евгений // Наедине
с своей душой // Был недоволен сам собой.
Так мысль ее далече бродит: // Забыт и свет и шумный бал, // А глаз меж
тем с нее не сводит // Какой-то важный генерал. // Друг другу тетушки мигнули, // И локтем Таню враз толкнули, // И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где?
что там такое?» — // «Ну,
что бы ни было, гляди… // В
той кучке, видишь? впереди, // Там, где еще в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»
Одессу звучными стихами // Наш друг Туманский описал, // Но он пристрастными глазами // В
то время на нее взирал. // Приехав, он прямым поэтом // Пошел бродить
с своим лорнетом // Один над морем — и потом // Очаровательным пером // Сады одесские прославил. // Всё хорошо, но дело в
том, //
Что степь нагая там кругом; // Кой-где недавный труд заставил // Младые ветви в знойный день // Давать насильственную тень.