Неточные совпадения
В будни эти старики и старухи ходили,
с молитвой на устах, по домам более зажиточных горожан и среднего мещанства, разнося сплетни, жалуясь на судьбу, проливая слезы и клянча, а по воскресеньям они же составляли почтеннейших лиц из
той публики,
что длинными рядами выстраивалась около костелов и величественно принимала подачки во имя «пана Иисуса» и «панны Богоматери».
Случалось,
что в таком положении сонного его заливало дождем, засыпало пылью, а несколько раз, осенью, даже буквально заносило снегом; и если он не погиб преждевременною смертью,
то этим, без сомненья, был обязан заботам о своей грустной особе других, подобных ему, несчастливцев и главным образом заботам веселого пана Туркевича, который, сильно пошатываясь, сам разыскивал его, тормошил, ставил на ноги и уводил
с собою.
Начать
с того,
что, не справляясь ни у кого об утверждении, он сразу произвел себя в генералы и требовал от обывателей соответствующих этому званию почестей.
Бедняга обращался ко всем
с просьбой убить его, мотивируя это желание
тем обстоятельством,
что ему все равно придется помереть «собачьей смертью под забором».
Никто не мог бы также сказать, откуда у пана Тыбурция явились дети, а между
тем факт, хотя и никем не объясненный, стоял налицо… даже два факта: мальчик лет семи, но рослый и развитой не по летам, и маленькая трехлетняя девочка. Мальчика пан Тыбурций привел, или, вернее, принес
с собой
с первых дней, как явился сам на горизонте нашего города.
Что же касается девочки,
то, по-видимому, он отлучался, чтобы приобрести ее, на несколько месяцев в совершенно неизвестные страны.
Поговаривали о каких-то подземельях на униатской горе около часовни, и так как в
тех краях, где так часто проходила
с огнем и мечом татарщина, где некогда бушевала панская «сваволя» (своеволие) и правили кровавую расправу удальцы-гайдамаки, подобные подземелья очень нередки,
то все верили этим слухам,
тем более,
что ведь жила же где-нибудь вся эта орда темных бродяг.
Эти беседы
с каждым днем все больше закрепляли нашу дружбу
с Валеком, которая росла, несмотря на резкую противоположность наших характеров. Моей порывистой резвости он противопоставлял грустную солидность и внушал мне почтение своею авторитетностью и независимым тоном,
с каким отзывался о старших. Кроме
того, он часто сообщал мне много нового, о
чем я раньше и не думал. Слыша, как он отзывается о Тыбурции, точно о товарище, я спросил...
Мне завязали глаза; Маруся звенела слабыми переливами своего жалкого смеха и шлепала по каменному полу непроворными ножонками, а я делал вид,
что не могу поймать ее, как вдруг наткнулся на чью-то мокрую фигуру и в
ту же минуту почувствовал,
что кто-то схватил меня за ногу. Сильная рука приподняла меня
с полу, и я повис в воздухе вниз головой. Повязка
с глаз моих спала.
Поэтому скажу тебе кратко, а ты когда-нибудь и вспомнишь слова философа Тыбурция: если когда-нибудь придется тебе судить вот его,
то вспомни,
что еще в
то время, когда вы оба были дураками и играли вместе, —
что уже тогда ты шел по дороге, по которой ходят в штанах и
с хорошим запасом провизии, а он бежал по своей оборванцем-бесштанником и
с пустым брюхом…
Теперь это уже был не
тот человек,
что за минуту пугал меня, вращая зрачками, и не гаер, потешавший публику из-за подачек. Он распоряжался, как хозяин и глава семейства, вернувшийся
с работы и отдающий приказания домочадцам.
Я всегда боялся отца, а теперь
тем более. Теперь я носил в себе целый мир смутных вопросов и ощущений. Мог ли он понять меня? Мог ли я в чем-либо признаться ему, не изменяя своим друзьям? Я дрожал при мысли,
что он узнает когда-либо о моем знакомстве
с «дурным обществом», но изменить этому обществу, изменить Валеку и Марусе я был не в состоянии. К
тому же здесь было тоже нечто вроде «принципа»: если б я изменил им, нарушив данное слово,
то не мог бы при встрече поднять на них глаз от стыда.
Теперь я мог приходить на гору, не стесняясь
тем,
что члены «дурного общества» бывали дома. Я совершенно свыкся
с ними и стал на горе своим человеком.
У него есть глаза и сердце только до
тех пор, пока закон спит себе на полках; когда же этот господин сойдет оттуда и скажет твоему отцу: «А ну-ка, судья, не взяться ли нам за Тыбурция Драба или как там его зовут?» —
с этого момента судья тотчас запирает свое сердце на ключ, и тогда у судьи такие твердые лапы,
что скорее мир повернется в другую сторону,
чем пан Тыбурций вывернется из его рук…
Вся беда моя в
том,
что у меня
с законом вышла когда-то, давно уже, некоторая суспиция…
то есть, понимаешь, неожиданная ссора… ах, малый, очень это была крупная ссора!
Как только я вынул куклу из рук лежащей в забытьи девочки, она открыла глаза, посмотрела перед собой мутным взглядом, как будто не видя меня, не сознавая,
что с ней происходит, и вдруг заплакала тихо-тихо, но вместе
с тем так жалобно, и в исхудалом лице, под покровом бреда, мелькнуло выражение такого глубокого горя,
что я тотчас же
с испугом положил куклу на прежнее место.
Прошло четыре томительных дня. Я грустно ходил по саду и
с тоской смотрел по направлению к горе, ожидая, кроме
того, грозы, которая собиралась над моей головой.
Что будет, я не знал, но на сердце у меня было тяжело. Меня в жизни никто еще не наказывал; отец не только не трогал меня пальцем, но я от него не слышал никогда ни одного резкого слова. Теперь меня томило тяжелое предчувствие.
Даже в эту страшную минуту я любил этого человека, но вместе
с тем инстинктивно чувствовал,
что вот сейчас он бешеным насилием разобьет мою любовь вдребезги,
что затем, пока я буду жить, в его руках и после, навсегда, навсегда в моем сердце вспыхнет
та же пламенная ненависть, которая мелькнула для меня в его мрачных глазах.
«Тыбурций пришел!» — промелькнуло у меня в голове, но этот приход не произвел на меня никакого впечатления. Я весь превратился в ожидание, и, даже чувствуя, как дрогнула рука отца, лежавшая на моем плече, я не представлял себе, чтобы появление Тыбурция или какое бы
то ни было другое внешнее обстоятельство могло стать между мною и отцом, могло отклонить
то,
что я считал неизбежным и
чего ждал
с приливом задорного ответного гнева.
В эту минуту я ни в
чем не отдавал себе отчета, и если теперь я помню все детали этой сцены, если я помню даже, как за окном возились воробьи, а
с речки доносился мерный плеск весел, —
то это просто механическое действие памяти.
Я
с живостью схватил его руку и стал ее целовать. Я знал,
что теперь никогда уже он не будет смотреть на меня
теми страшными глазами, какими смотрел за несколько минут перед
тем, и долго сдерживаемая любовь хлынула целым потоком в мое сердце.
Неточные совпадения
Я плачу… если вашей Тани // Вы не забыли до сих пор, //
То знайте: колкость вашей брани, // Холодный, строгий разговор, // Когда б в моей лишь было власти, // Я предпочла б обидной страсти // И этим письмам и слезам. // К моим младенческим мечтам // Тогда имели вы хоть жалость, // Хоть уважение к летам… // А нынче! —
что к моим ногам // Вас привело? какая малость! // Как
с вашим сердцем и умом // Быть чувства мелкого рабом?
Бывало, льстивый голос света // В нем злую храбрость выхвалял: // Он, правда, в туз из пистолета // В пяти саженях попадал, // И
то сказать,
что и в сраженье // Раз в настоящем упоенье // Он отличился, смело в грязь //
С коня калмыцкого свалясь, // Как зюзя пьяный, и французам // Достался в плен: драгой залог! // Новейший Регул, чести бог, // Готовый вновь предаться узам, // Чтоб каждым утром у Вери // В долг осушать бутылки три.
То был приятный, благородный, // Короткий вызов, иль картель: // Учтиво,
с ясностью холодной // Звал друга Ленский на дуэль. // Онегин
с первого движенья, // К послу такого порученья // Оборотясь, без лишних слов // Сказал,
что он всегда готов. // Зарецкий встал без объяснений; // Остаться доле не хотел, // Имея дома много дел, // И тотчас вышел; но Евгений // Наедине
с своей душой // Был недоволен сам собой.
Так мысль ее далече бродит: // Забыт и свет и шумный бал, // А глаз меж
тем с нее не сводит // Какой-то важный генерал. // Друг другу тетушки мигнули, // И локтем Таню враз толкнули, // И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где?
что там такое?» — // «Ну,
что бы ни было, гляди… // В
той кучке, видишь? впереди, // Там, где еще в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»
Одессу звучными стихами // Наш друг Туманский описал, // Но он пристрастными глазами // В
то время на нее взирал. // Приехав, он прямым поэтом // Пошел бродить
с своим лорнетом // Один над морем — и потом // Очаровательным пером // Сады одесские прославил. // Всё хорошо, но дело в
том, //
Что степь нагая там кругом; // Кой-где недавный труд заставил // Младые ветви в знойный день // Давать насильственную тень.