Неточные совпадения
Мы
с ним толковали о посеве, об урожае, о крестьянском быте… Он со мной все как будто соглашался; только потом мне становилось совестно, и я чувствовал,
что говорю не
то… Так оно как-то странно выходило. Хорь выражался иногда мудрено, должно быть из осторожности… Вот вам образчик нашего разговора...
Иные помещики вздумали было покупать сами косы на наличные деньги и раздавать в долг мужикам по
той же цене; но мужики оказались недовольными и даже впали в уныние; их лишали удовольствия щелкать по косе, прислушиваться, перевертывать ее в руках и раз двадцать спросить у плутоватого мещанина-продавца: «А
что, малый, коса-то не больно
того?»
Те же самые проделки происходят и при покупке серпов,
с тою только разницей,
что тут бабы вмешиваются в дело и доводят иногда самого продавца до необходимости, для их же пользы, поколотить их.
«Ну, хоть бы на лапти дал: ведь ты
с ним на охоту ходишь; чай,
что день,
то лапти».
Не знаю,
чем я заслужил доверенность моего нового приятеля, — только он, ни
с того ни
с сего, как говорится, «взял» да и рассказал мне довольно замечательный случай; а я вот и довожу теперь его рассказ до сведения благосклонного читателя.
Скажу вам без обиняков, больная моя… как бы это
того… ну, полюбила,
что ли, меня… или нет, не
то чтобы полюбила… а, впрочем… право, как это, того-с…
А между
тем, должен я вам сказать, — прибавил лекарь, нагнувшись вперед и подняв кверху брови, —
что с соседями они мало водились оттого,
что мелкие им не под стать приходились, а
с богатыми гордость запрещала знаться.
Чувствую я,
что больная моя себя губит; вижу,
что не совсем она в памяти; понимаю также и
то,
что не почитай она себя при смерти, — не подумала бы она обо мне; а
то ведь, как хотите, жутко умирать в двадцать пять лет, никого не любивши: ведь вот
что ее мучило, вот отчего она,
с отчаянья, хоть за меня ухватилась, — понимаете теперь?
— Эх! — сказал он, — давайте-ка о чем-нибудь другом говорить или не хотите ли в преферансик по маленькой? Нашему брату, знаете ли, не след таким возвышенным чувствованиям предаваться. Наш брат думай об одном: как бы дети не пищали да жена не бранилась. Ведь я
с тех пор в законный, как говорится, брак вступить успел… Как же… Купеческую дочь взял: семь тысяч приданого. Зовут ее Акулиной; Трифону-то под стать. Баба, должен я вам сказать, злая, да благо спит целый день… А
что ж преферанс?
Однажды, скитаясь
с Ермолаем по полям за куропатками, завидел я в стороне заброшенный сад и отправился туда. Только
что я вошел в опушку, вальдшнеп со стуком поднялся из куста; я выстрелил, и в
то же мгновенье, в нескольких шагах от меня, раздался крик: испуганное лицо молодой девушки выглянуло из-за деревьев и тотчас скрылось. Ермолай подбежал ко мне. «
Что вы здесь стреляете: здесь живет помещик».
Правда, вы в
то же самое время чувствовали,
что подружиться, действительно сблизиться он ни
с кем не мог, и не мог не оттого,
что вообще не нуждался в других людях, а оттого,
что вся жизнь его ушла на время внутрь.
А теперь я от себя прибавлю только
то,
что на другой же день мы
с Ермолаем
чем свет отправились на охоту, а
с охоты домой,
что чрез неделю я опять зашел к Радилову, но не застал ни его, ни Ольги дома, а через две недели узнал,
что он внезапно исчез, бросил мать, уехал куда-то
с своей золовкой.
Вот и начал Александр Владимирыч, и говорит:
что мы, дескать, кажется, забыли, для
чего мы собрались;
что хотя размежевание, бесспорно, выгодно для владельцев, но в сущности оно введено для
чего? — для
того, чтоб крестьянину было легче, чтоб ему работать сподручнее было, повинности справлять; а
то теперь он сам своей земли не знает и нередко за пять верст пахать едет, — и взыскать
с него нельзя.
И вот
чему удивляться надо: бывали у нас и такие помещики, отчаянные господа, гуляки записные, точно; одевались почитай
что кучерами и сами плясали, на гитаре играли, пели и пили
с дворовыми людишками,
с крестьянами пировали; а ведь этот-то, Василий-то Николаич, словно красная девушка: все книги читает али пишет, а не
то вслух канты произносит, — ни
с кем не разговаривает, дичится, знай себе по саду гуляет, словно скучает или грустит.
Лощина эта имела вид почти правильного котла
с пологими боками; на дне ее торчало стоймя несколько больших белых камней, — казалось, они сползлись туда для тайного совещания, — и до
того в ней было немо и глухо, так плоско, так уныло висело над нею небо,
что сердце у меня сжалось.
Пришлось нам
с братом Авдюшкой, да
с Федором Михеевским, да
с Ивашкой Косым, да
с другим Ивашкой,
что с Красных Холмов, да еще
с Ивашкой Сухоруковым, да еще были там другие ребятишки; всех было нас ребяток человек десять — как есть вся смена; но а пришлось нам в рольне заночевать,
то есть не
то чтобы этак пришлось, а Назаров, надсмотрщик, запретил; говорит: «
Что, мол, вам, ребяткам, домой таскаться; завтра работы много, так вы, ребятки, домой не ходите».
Староста наш в канаву залез; старостиха в подворотне застряла, благим матом кричит, свою же дворную собаку так запужала,
что та с цепи долой, да через плетень, да в лес; а Кузькин отец, Дорофеич, вскочил в овес, присел, да и давай кричать перепелом: «Авось, мол, хоть птицу-то враг, душегубец, пожалеет».
— А правда ли, — спросил Костя, —
что Акулина дурочка
с тех пор и рехнулась, как в воде побывала?
—
С тех пор… Какова теперь! Но а говорят, прежде красавица была. Водяной ее испортил. Знать, не ожидал,
что ее скоро вытащут. Вот он ее, там у себя на дне, и испортил.
Я, к сожалению, должен прибавить,
что в
том же году Павла не стало. Он не утонул: он убился, упав
с лошади. Жаль, славный был парень!
— Ось сломалась… перегорела, — мрачно отвечал он и
с таким негодованием поправил вдруг шлею на пристяжной,
что та совсем покачнулась было набок, однако устояла, фыркнула, встряхнулась и преспокойно начала чесать себе зубом ниже колена передней ноги.
Я не тотчас ему ответил: до
того поразила меня его наружность. Вообразите себе карлика лет пятидесяти
с маленьким, смуглым и сморщенным лицом, острым носиком, карими, едва заметными глазками и курчавыми, густыми черными волосами, которые, как шляпка на грибе, широко сидели на крошечной его головке. Все тело его было чрезвычайно тщедушно и худо, и решительно нельзя передать словами, до
чего был необыкновенен и странен его взгляд.
Вы глядите:
та глубокая, чистая лазурь возбуждает на устах ваших улыбку, невинную, как она сама, как облака по небу, и как будто вместе
с ними медлительной вереницей проходят по душе счастливые воспоминания, и все вам кажется,
что взор ваш уходит дальше и дальше, и тянет вас самих за собой в
ту спокойную, сияющую бездну, и невозможно оторваться от этой вышины, от этой глубины…
Вот он так
с тех пор все и болтается,
что овца беспредельная.
Со всем
тем, ехали мы довольно долго; я сидел в одной коляске
с Аркадием Павлычем и под конец путешествия почувствовал тоску смертельную,
тем более,
что в течение нескольких часов мой знакомец совершенно выдохся и начинал уже либеральничать.
— Батюшка, Аркадий Павлыч, —
с отчаяньем заговорил старик, — помилуй, заступись, — какой я грубиян? Как перед Господом Богом говорю, невмоготу приходится. Невзлюбил меня Софрон Яковлич, за
что невзлюбил — Господь ему судья! Разоряет вконец, батюшка… Последнего вот сыночка… и
того… (На желтых и сморщенных глазах старика сверкнула слезинка.) Помилуй, государь, заступись…
И живет-то купец по простоте, по-русскому, по-нашинскому: поедешь
с ним в дорогу — он пьет чай, и ты пей чай;
что он кушает,
то и ты кушай.
— Помилуйте, Николай Еремеич,
что вы-с? Наше дело торговое, купецкое; наше дело купить. Мы на
том стоим, Николай Еремеич, можно сказать.
— Вы
что? а вы
с этой старой ведьмой,
с ключницей, не стакнулись небось? Небось не наушничаете, а? Скажите, не взводите на беззащитную девку всякую небылицу? Небось не по вашей милости ее из прачек в судомойки произвели! И бьют-то ее и в затрапезе держат не по вашей милости?.. Стыдитесь, стыдитесь, старый вы человек! Ведь вас паралич
того и гляди разобьет… Богу отвечать придется.
—
Что? грозить мне вздумал? —
с сердцем заговорил он. — Ты думаешь, я тебя боюсь? Нет, брат, не на
того наткнулся!
чего мне бояться?.. Я везде себе хлеб сыщу. Вот ты — другое дело! Тебе только здесь и жить, да наушничать, да воровать…
— Э, да
что с тобой толковать; сиди смирно, а
то у меня, знаешь? Не видишь,
что ли, барина?
На разъездах, переправах и в других
тому подобных местах люди Вячеслава Илларионыча не шумят и не кричат; напротив, раздвигая народ или вызывая карету, говорят приятным горловым баритоном: «Позвольте, позвольте, дайте генералу Хвалынскому пройти», или: «Генерала Хвалынского экипаж…» Экипаж, правда, у Хвалынского формы довольно старинной; на лакеях ливрея довольно потертая (о
том,
что она серая
с красными выпушками, кажется, едва ли нужно упомянуть); лошади тоже довольно пожили и послужили на своем веку, но на щегольство Вячеслав Илларионыч притязаний не имеет и не считает даже званию своему приличным пускать пыль в глаза.
Одна из главных выгод охоты, любезные мои читатели, состоит в
том,
что она заставляет вас беспрестанно переезжать
с места на место,
что для человека незанятого весьма приятно.
— Изволь… и такие есть, изволь… Назар, Назар, покажи барину серенького меринка, знаешь,
что с краю-то стоит, да гнедую
с лысиной, а не
то — другую гнедую,
что от Красотки, знаешь?
— Да ты на недоуздках так их и выведи! — закричал ему вслед г-н Чернобай. — У меня, батюшка, — продолжал он, ясно и кротко глядя мне в лицо, — не
то,
что у барышников, чтоб им пусто было! у них там имбири разные пойдут, соль, барда [От барды и соли лошадь скоро тучнеет. — Примеч. авт.], бог
с ними совсем!.. А у меня, изволишь видеть, все на ладони, без хитростей.
Недавно купил я в городе жернова; ну, привез их домой, да как стал их
с телеги-то выкладывать, понатужился, знать,
что ли, в череве-то у меня так екнуло, словно оборвалось
что… да вот
с тех пор все и нездоровится.
— Завтра… Ну, ну, ну, пожалуйста, — подхватил он поспешно и
с досадой, увидев,
что она затрепетала вся и тихо наклонила голову, — пожалуйста, Акулина, не плачь. Ты знаешь, я этого терпеть не могу. (И он наморщил свой тупой нос.) А
то я сейчас уйду…
Что за глупости — хныкать!
Ну из
чего он бегает, помилуйте,
то и дело на часы смотрит, улыбается, потеет, важный вид принимает, нас
с голоду морит?
Я ему продал за четыреста рублей лошадь, которая стоила тысячу, и это бессловесное существо имеет теперь полное право презирать меня; а между
тем сам до
того лишен способности соображенья, особенно утром, до чаю, или тотчас после обеда,
что ему скажешь: здравствуйте, а он отвечает: чего-с?
— Оригинал, оригинал! — подхватил он,
с укоризной качая головой… — Зовут меня оригиналом… На деле-то оказывается,
что нет на свете человека менее оригинального,
чем ваш покорнейший слуга. Я, должно быть, и родился-то в подражание другому… Ей-богу! Живу я тоже словно в подражание разным мною изученным сочинителям, в поте лица живу; и учился-то я, и влюбился, и женился, наконец, словно не по собственной охоте, словно исполняя какой-то не
то долг, не
то урок, — кто его разберет!
Надобно вам сказать,
что этот профессор был не
то что глуп, а словно ушибен:
с кафедры говорил довольно связно, а дома картавил и очки все на лбу держал; притом ученейший был человек…
— И между
тем, — продолжал он
с жаром, — я бы не желал внушить вам дурное мнение о покойнице. Сохрани Бог! Это было существо благороднейшее, добрейшее, существо любящее и способное на всякие жертвы, хотя я должен, между нами, сознаться,
что если бы я не имел несчастия ее лишиться, я бы, вероятно, не был в состоянии разговаривать сегодня
с вами, ибо еще до сих пор цела балка в грунтовом моем сарае, на которой я неоднократно собирался повеситься!
В жену мою до
того въелись все привычки старой девицы — Бетховен, ночные прогулки, резеда, переписка
с друзьями, альбомы и прочее, —
что ко всякому другому образу жизни, особенно к жизни хозяйки дома, она никак привыкнуть не могла; а между
тем смешно же замужней женщине томиться безыменной тоской и петь по вечерам «Не буди ты ее на заре».
С другой стороны, я уже давно замечал,
что почти все мои соседи, молодые и старые, запуганные сначала моей ученостию, заграничной поездкой и прочими удобствами моего воспитания, не только успели совершенно ко мне привыкнуть, но даже начали обращаться со мной не
то грубовато, не
то с кондачка, не дослушивали моих рассуждений и, говоря со мной, уже «слово-ерика» более не употребляли.
— Тс… тс… — прошептал он и, словно извиняясь и кланяясь в направлении кантагрюхинского голоса, почтительно промолвил: — Слушаю-с, слушаю-с, извините-с… Ему позволительно спать, ему следует спать, — продолжал он снова шепотом, — ему должно набраться новых сил, ну хоть бы для
того, чтоб
с тем же удовольствием покушать завтра. Мы не имеем права его беспокоить. Притом же я, кажется, вам все сказал,
что хотел; вероятно, и вам хочется спать. Желаю вам доброй ночи.
Она подошла к окну и села. Я не хотел увеличить ее смущенья и заговорил
с Чертопхановым. Маша легонько повернула голову и начала исподлобья на меня поглядывать украдкой, дико, быстро. Взор ее так и мелькал, словно змеиное жало. Недопюскин подсел к ней и шепнул ей что-то на ухо. Она опять улыбнулась. Улыбаясь, она слегка морщила нос и приподнимала верхнюю губу,
что придавало ее лицу не
то кошачье, не
то львиное выражение…
— Я тебя любил, я люблю тебя без ума, без памяти — и как подумаю я теперь,
что ты этак, ни
с того ни
с сего, здорово живешь, меня покидаешь да по свету скитаться станешь — ну, и представляется мне,
что не будь я голяк горемычный, не бросила ты бы меня!
Одиночество для Пантелея Еремеича наступило совершенное: не
с кем было слово перемолвить, не
то что душу отвести.
— Ну, не ври, —
с досадой перебил Чертопханов. — Купить мне у тебя этого коня… не на
что, а подарков я еще не
то что от жида, а от самого Господа Бога не принимал!
Примется Чертопханов расписывать своего Малек-Аделя — откуда речи берутся! А уж как он его холил и лелеял! Шерсть на нем отливала серебром — да не старым, а новым,
что с темным глянцем; повести по ней ладонью —
тот же бархат! Седло, чепрачок, уздечка — вся как есть сбруя до
того была ладно пригнана, в порядке, вычищена — бери карандаш и рисуй! Чертопханов —
чего больше? — сам собственноручно и челку заплетал своему любимцу, и гриву и хвост мыл пивом, и даже копыта не раз мазью смазывал…
— Никак нет-с, Пантелей Еремеич; а
тот жидовин,
что его продал…